Документальная фантазия в трех актах, с прологом и эпилогом
Пролог
Не знаю, когда именно люди взрослеют, но эта истроия не о взрослых людях.
Акт первый
(Действия происходят 3 года назад, в центре и не-центре Еревана.)
Аня (22 года, высокая брюнетка с худым лицом и тяжелым характером) бредит Нью-Йорком, говорит, что только Тигран Великий спасет эту страну. Считает, что ей суждено творить за океаном, но поездка с Соединенные Штаты Фешна и Шоубизнеса затягивается – то ли потому, что это очередное испытание боженьки, то ли потому, что просто не должна состояться.
Мэри (22 года, не такая высокая, но тоже брюнетка, безумно фотогеничная, чуть грубоватая, но безумно добрая) мечтает о собственной студии, крутой технике и команде волкодавов, которые будут помогать ей с ее бесконечными идеями. А пока доводит до совершенства творения Ани, раздавая идеи, чакры, вибрации и все, что можно раздать.
Шушка (21 год, сестра Мэри, немного похожа на нее внешне, но никак не характером) сама научилась гадать на кофейной гуще, и одно ее предсказание даже сбылось.
Все три то ли верят, то ли не очень предсказаниям некой тети Зары, которые, между прочим, недешево стоят (5.000 за штуку – в то время на эти деньги можно было съесть три большие пиццы – прим.автора).
Я (19 лет, невысокая, с коротким ассиметричным каре и привычкой говорить громче, чем нужно) – самая младшей в компании, только что прошла обряд инициации с жгучим васаби, сыграла черно-белого ангелочка в фильме Ани и Мэри и теперь сижу на столе и болтаю ногами. Сегодня девочки сделали мне подарок – оплатили сеанс магии, и теперь мы собираемся прокатиться на 49-ой маршрутке до логова колдуньи.
Тетя Зара (возраст неизвестен, блондинка) гадает на кофейной гуще в подсобке салона красоты, где работает косметологом.
Мне пришлось выпить густой горький кофе, который пачкает стенки дежурной чашки моим темным будущим. Тетя Зара не смотрит в чашку, смотрит на меня.
Первое, что сказала тетя Зара: – У тебя ужасные брови. Потом придешь в наш салон, я поправлю.
(Меня ее слова очень задевают, но я из вежливости киваю.)
Вдруг происходит нечто странное – тетя Зара плачет.
Тетя Зара (не замечая, как слезы с тушью стекают по ее щекам): – Ты – удивительный человек. Ты только вошла, а я уже почувствовала родственную душу. Только вот в чем дело. Ты будешь всю жизнь страдать. Для тебя страдание – как самоочищение. Тебе это нужно, понимаешь? Таких, как ты, очень мало. Все хотят быть счастливыми. А ты всю жизнь будешь страдать.
Она повторяет слово «страдать» еще пять или шесть раз, а я пытаюсь ее успокоить: даже неловко как-то, страдать должна я, а плачет эта незнакомая тетя.
Акт второй
(Наши дни, кухня в моей квартире.)
Я думаю, что по-настоящему значение слов мы понимаем только тогда, когда «претворяем их в жизнь». Мы все знаем, что значит «дышать», «есть», «пить», «ходить по нужде», потому что каждый день превращаем эти слова в действия. Слово «синхрофазатрон» понимают только те редкие счастливчики, которые умеют его проектировать.
Сразу скажу – никогда не понимала, что это значит – «страдать», и как именно это надо – правильно – делать. Вместо этого я совершенно точно знаю, как надо «радоваться» – клоуну с воздушными шариками перед кукольным театром, оранжевым поездам в метро, запаху сырой земли после дождя, шоколадным вафлям и чаю с корицей.
Но теперь что-то изменилось: между мной и чашкой чая парят заплаканные глаза тети Зары.
Голос тети Зары в моей голове: – Почему ты радуешься удачной строчке в плохом стихотворении? Почему не жалуешься на дождливую погоду, переполненные маршрутки, скучные лекции и дворовых собак, которым отдаешь котлеты из сэндвичей? А кто будет страдать?! Это ведь ужасно! Есть один зеленый салат, а котлету каждый раз отдавать Тузику-Шарику-Бобику-Адмиралу!
Флешбэк.
Адмирал – так звали большого доброго пса, который жил на нашей улице, когда я была совсем-совсем маленькой. На самом деле его никто так не звал, только я, да и то мысленно. Его вообще никто никак не звал, потому что он никогда не выпрашивал еду. Зато он умел находить солнечные пятна даже в самую дождливую погоду, и совершенно точно – это он научил меня радоваться.
Флешфорвард.
Слово «душа» тоже непонятно. «Страдать» очищает «душа»? Но как? Неужели душа – как дежурная чашка в подсобке гадалки? Чашку можно намылить-прополоскать, и из нее снова можно пить кофе и снова можно гадать на кофейной гуще. А что можно сделать с душой? Постирать? Пропылесосить? Она пачкается, как старый ковер, и вот уже за толстым слоем пыли не видно узоров?
Акт третий
(Наши дни, где-то в чертогах разума.)
Очищение души – дело тонкое. Иногда душа сама не хочет, чтобы ее очищали, как капризный ребенок, который не хочет лезть в ванну.
Душа: – Голову не мой! Полотенце давай!
Прошло три года. Аня уехала в Нью-Йорк. Мэри работает в прекрасной студии с настоящими волкодавами. У Шушки и без предсказаний все сбылось.
Я увольняюсь с работы, которую люблю, остаюсь без гроша в кармане и понимания, что буду делать дальше, но «страдать» не умею.
Эпилог
(Предполагаемое будущее, подсобка салона красоты.)
Тетя Зара сердится.
