В гостях было скучно. Единственная интрига – что подадут на ужин.

Анну – хозяйку дома, я знаю четверть века. Наши деды были соседями по даче.
Ее дед гордился своими яблонями, мой возился со смородиной.
У крыльца нашего дома стоял круглый стол, покрытый клеенкой в мелкий оранжевый цветочек. Крупные капли летнего дождя разбивались о столешницу на несколько мелких капель, которые живописно отскакивали рикошетом. После дождя еще некоторое время в прогнувшемся центре стола существовала лужица, над которой нередко появлялась небольшая радуга. Однажды под радугу запорхнула белая бабочка.
Дождь, радуга и бабочка – эфемерные явления, константой вписавшиеся в мою память.
Прошло уже немало времени, но наши дачи продолжают оставаться главным поставщиком яблок, ягод и детских воспоминаний. Может быть поэтому наши взаимоотношения и я, и Анна характеризуем всего одним словом – дружба. Ура! Троекратное!

Моя подруга Анна – это такая женщина-гвардеец, которая берет под свою защиту всех, кто ей дорог. Делает она это активно, с радостью, без тоски. Взамен позволяет себе интонации проповедника, интонации указательного пальца.
У себя в сумке Анна всегда держит несколько шоколадных конфет, причем позиционирует она эти конфеты не как “вдруг кому-то захочется сладкого”, а как “вдруг у кого-то резко упадет сахар крови”.
Анна знает, кто в городе лучший стоматолог, гинеколог, семейный психолог. Диетолагам она не доверяет, поэтому вреден глютен или нет – решает в зависимости от того, кого опекает.
Если это племянник, который регулярно отказывается от ее постных щей, потому что “дома уже перекусил двумя сендвичами”, то глютен, “конечно, вреден”. Если же мишень ее “проповедей” – деверь – архитектор с язвой желудка, то “глютеном можно пренебречь” и откармливать сорокатрехлетнего родственника овсяной кашей на молоке.
У Анны есть сын от первого брака. В прошлом году она вышла замуж во второй раз – обзавелась свекровью, свекром, деверем, новой квартирой, новыми заботами. Общаться мы стали реже. С новообращенными в замужние всегда так: некоторое время они на материке, а ты – на острове.

Накануне Анна предупредила, что из приглашенных мне знаком только ее деверь, но пообещала, что будет очень интересно с ее новыми друзьями – старыми друзьями второго мужа.

Архитектор-язвенник с долгим красивым носом напоминал мне молодого Рэйфа Файнса, точнее, его Амона Гета.
Упырь, конечно, но красавчик!
Ну, а я как раз в той физической форме, когда флирт с язвительным красавцем – любимая забава.

Оказалось, что у язвенника есть невеста, поэтому в гостях было скучно. Единственная интрига – что подадут на ужин.

Ровно в семь Анна накрыла круглый стол торжественно-белой скатертью, обрамленной по краям двумя окружностями – одной из золотой тесьмы, другой – вышитой шелковой нитью.
В четверть восьмого фарфор, хрусталь и мельхиор заселили стол. Белого пространства стало меньше, но нарядности только прибавилось. Подруга детства наклонилась (в таком наклоне крупье в казино забирает проигранные ставки), чтобы поправить салфетку с противоположной стороны. В это время у Софы – новой подруги Анны – зазвучал рингтон. Это была N’Oubliez Jamais.
Анна резко повернула голову в сторону Джо. Серьга-маятник в ее левом ухе коснулась приблизительно того места, где правильно проверять пульс у потерявшего сознание человека.
Луч солнца вспыхнул на янтарной “чечевице” маятника. Видеть этого Анна не могла, но сразу же подушечками большого и указательного пальцев схватила янтарную “линзу” и слегка надавила на нее, словно проверяла – не растопил ли луч солнца янтарь. После этого быстро подошла к окну и зашторила его. Обернулась, жестом рук описав дугу в воздухе, произнесла:
– Для пущей камерности!
В жесте была ошибка: “камерность”, полагаю, правильнее было показать – смыкая руки, а не размыкая их.
Софа ухмыльнулась, и, глядя в свой iPhone, произнесла:
– Ага, для “пущей камерности”, как же! Для того, чтоб морщин не было заметно!

Когда нас представляли друг другу, Софа показалась мне милой женщиной, уверовавшей недавно в мнимые диоптрии, черную водолазку, нить жемчуга и прочее паризьен.
Беспроигрышный вариант для олдскульных копипастерш стиля, надо сказать.
За столом Софа откровенно флиртовала с пожилым мужчиной, много старше ее. Мужчина еще хорошо сохранился, но в его облике чувствовалась ушедшая эпоха: часть волос поседела, другая часть еще оставалась темной, отчего шевелюра в целом казалась серой, цвета потемневшего серебра. Образ поддерживали дорогой винтажный костюм, платок в нагрудном кармане пиджака, антикварный перстень на указательном пальце и манера речи – галантная, почти куртуазная.
Иногда аккуратные детали внешнего вида человека могут выдавать в нем педанта, но отчего-то в случае с этим мужчиной – подробно продуманные нюансы его внешнего вида, казалось, были свидетельством того, что кто-то заботится о нем, очень бережно к нему относится.
С такого рода бережностью хранят семейные реликвии.

– Ах! Какая прелесть! Вы меня смущаете, – Софа в очередной раз, используя междометие и отвратиельный фальцет (если только у женщины может быть фальцет), выразила восторг по поводу шутливого комплимента пожилого мужчины в свой адрес.
Бьюсь об заклад, так же “фанерно” она имитирует другие аспекты жизни. Пожилые согласны и на имитацию.

Когда подали второе, Гриша – коллега мужа Анны, не вынимая зубочистки изо рта, заявил:
– Да ладно, это все заговор! Жареное не вызывает рак!
Он знал, что я врач, и поэтому повторил свое заявление, адресуя месседж лично мне. Было лень вступать в полемику, тем более, что у мракобеса к тому же была привычка по поводу и без использовать жест “дай пять”.
“Его влажные ладони испортят мне аппетит”, – подумала я, и, сославшись на того, что должна помочь на кухне, вышла из-за стола.
Анна велела мне поставить аджику ближе к мужу:
– Он обожает острое!

Ужин продолжался, и есть было гораздо интереснее, чем слушать и говорить. Женщины говорили о фертильных формах жены Канье Уэста. Софа назвала ее “бесталанной шлюхой”.
Интересно, что она противопоставляла “бесталанной шлюхе” – шлюху талантливую или благочестие?
Мужчины громко и страстно говорили о ситуации на Украине, разделившись на “ура-патриотов” и тех, кто цитировал репортажи Дождя. Пожилой мужчина процитировал Розанова. Софа драматично заломила руки, и бросила на пожилого мужчину взгляд, полный восхищения и какого-то обещания, как мне показалось. Пожилой мужчина улыбнулся и на мгновение замер – будто мыслями отправился туда, откуда родом его костюм, перстень, манера речи – его эпоха.
“Папик ща коньки отбросит”, – я еле сдержалась, чтобы не произнести это вслух. Вне зависимости от того, что поутру весной можешь листать лирику Тютчева, мысль иногда облачаешь если не в брань, то в привокзально-хабальное.
– Ну все, хватит спорить! Пусть точку в споре о Майдане поставит мой “Киевский торт”, – желая завладеть вниманием гостей, громко произнесла Анна и демонстративно поставила торт на высокой тортнице в центр стола.
Думаю, она знала, что тема Украины будет затронута, и предусмотрительно испекла именно этот торт, чтоб эффектно срежиссировать финал этого бессмысленного спора.

Синеву поздних июньских сумерек можно было наблюдать только через маленькое окно в отдаленном углу комнаты. Я вдруг обнаружила, что это было единственное место в комнате, весь ужин освещаемое, в основном, лучами (теперь уже заходящего) солнца. Остальное пространство комнаты было освещено приглушенным светом двух бра с тех пор, как Анна зашторила главное большое окно комнаты.
Мне надо было ответить на телефонный звонок, и я, воспользовавшись ситуацией, взяла свой кофе, чтоб допить его, не возвращаясь к столу.

Луч солнца, уходящего в деграде холмов на горизонте, расположенных рядами, как зрительские кресла в кинозале, отразился на прощание красивым матовым блеском на экране моего телефона. Рядом со мной на маленьком диване сидел мальчик лет десяти.
За весь ужин он почти не проронил ни слова, уже после первого блюда попросил прощения у ужинающих и вышел из-за стола. Все это время он провел на диване, уткнувшись в свой смартфон.
“Вряд ли из него выйдет толк”, – с вальяжным скепсисом в голосе, не вынимая зубочистки изо рта, бросил Гриша в адрес этого мальчика, когда уже подавали десерт.
– Ты тоже любишь Интернет? – решила я проявить инициативу.
– Я слежу за котировками.
– Котировками?
– Да.
В процессе “разговора” выяснилось, что мальчик хочет стать трейдером. Я использовала кавычки, поскольку полноценным разговором это вряд ли можно было назвать. Мальчик говорил какой-то ампутированной речью. Отвечая на мои вопросы (сам он не задал мне ни одного), казалось, вместо слов он воспроизводит хэштеги, будто заключая весь необходимый для коммуникации месседж в одну ментальную метку – хэштег. Так, наверное, рациональнее. Хэштег заменяет целый ворох слов.
– Я люблю Нью-Йорк.
– А я люблю New York, New York -… a city that doesn’t sleep, – пропела я.
И это было правдой: мальчик любил Нью-Йорк, я – миф о Нью-Йорке.
Он улыбнулся мне. В улыбке было заложено #ЯТебяПонимаю.
О, это уже ответственно, опасно. Родственная душа – понятие коварное. Есть риск попытки бегства. К слову, в какой-то момент ты уже спокойно относишься к эстетической составляющей утреннего кофе с сырниками, а он методично обмакивает каждый сырник в шоколадный ганаш, подробно присыпая их ореховой крошкой и кокосовой стружкой. От попытки бегства сначала остается только пытка, а потом – только побег.
Один мой знакомый – блюститель изящной словесности – скажет, что это каламбур, дешевка. Я с ним или поспорю, или – нет. Все зависит от настроения.
– Это мое любимое место в Нью-Йорке, – сказал мальчик, протягивая мне фото в смартфоне.
На фото рядом с “Атакующим быком” – мальчик, пожилой мужчина в дорогом винтажном костюме и Софа.
– Это..?
– Это мои родители.

– Да, они уже двадцать лет вместе. После аварии муж Софы потерял память – ретроградная амнезия. Врачи сказали – память восстановится, если постоянно напоминать ему о знаковых, приятных событиях прошлого, – рассказывала мне Анна уже по телефону, – их роман начинался очень бурно, они были очень влюблены друг в друга. Муж Софы тогда очень красиво ухаживал за ней. Она с ним флиртовала.
В ушах забарабанил пульс. Засосало под ложечкой. Мысли о ханжестве и мракобесии собравшихся на ужине в той комнате оказались домыслами цинично настроенного, скучающего человека.

– Может Гриша – просветитель? – как это часто бывает – за драматичными сразу же могут последовать комичные мысли.
Эта была последняя мысль за вечер. Потом был “Манхэттен”. Два раза.