Глава 1.

Август. 1950 год.

Приближался шторм. Старый рыбак с угрюмым взглядом встречал грозовые облака, идущие с моря. Его и без того хмурое лицо помрачнело еще сильнее. Тяжело вздохнув и взгромоздив удочку на плечо, он поднялся на ноги и направился обратно домой. Маяк бесстрашно возвышался над скалистым берегом, словно стражник, оберегающий землю от приближающейся опасности. Ветер всё усиливался, где-то вдали сверкнула молния, и через секунду мощный гром раскинулся эхом по всему побережью.

Старик сошел с пирса и уже было направился в сторону дома, как вдруг его внимание привлекла неожиданная находка. На песчаном берегу лежала книга, обмотанная черными лоскутами водорослей. По всей видимости, кто-то потерял её в море, и наконец она нашла себе нового хозяина.

Содрав клейкие водоросли, рыбак обнаружил на обложке подпись владельца дневника: Эрвин Траут. Ему, на чудовищное удивление, было знакомо это имя. Но ни как не мог вспомнить, кому точно оно принадлежало. Быть может записи помогут вспомнить.

Страницы насквозь промокли, едва не разваливались в руках рыбака. Однако некоторые отрывки текста, хоть и с трудом, еще можно было разобрать…

 

отрывок из дневника:

“…21 апреля. Делаю записи в ожидании лайнера, который, кстати, почему-то опаздывает. Людей в порту было много. Я различил разные диалекты. Больше всего испанцев и французов. Встречаются и американцы, и совсем немного немцев. Представители в основном среднего класса ожидают корабль, который отправит нас в Соединенные штаты. Из диалогов моих попутчиков я узнал, что многие из них бегут от войны. Как и я. Кто-то хочет встретиться с семьёй, а кто-то стремится наладить свою жизнь, вероятно, надеясь заполнить собой огромный механизм американской капиталистической машины.

Война, от которой я бегу, давно вышла за пределы фронта, охота за мной вот-вот начнется. Враги не дремлют и совсем скоро они вспомнят обо мне и примутся за поиски. Остаётся только надеяться, что к этому времени я буду очень и очень далеко…”

Глава 2.

Несколькими годами ранее.

1945 год. 20 апреля.

Берлин. В день рождения фюрера обстановка в бункере была мрачной. Собственно, не менее мрачно дела обстояли и на фронте, а точнее, на всех двух.

Наступающие подразделения американской пятой армии проникли в долину реки По. Даже задействовав все последние резервы, нацисты не сумели остановить натиск противника. С приближением американских танков немецкое сопротивление было окончательно сломлено. Восьмая американская воздушная армия беспощадно уничтожала люфтваффе. На востоке продолжалось наступление красной армии на Берлин. Дальнобойная артиллерия первого Белорусского фронта начинала интенсивный обстрел столицы.

В это время низкорослый и пунктуальный доктор Йозеф Геббельс, гитлеровский министр пропаганды, продолжал в радиоэфире отчаянно заявлять, что война вот-вот будет закончена. И он был бы несомненно прав, если бы не добавил, что окончиться громкой победой Германии. Победу пророчил и Адольф Гитлер, но гораздо раньше  – ещё в октябре 1941 года. Фюрер любил опережать события, и, как это обычно бывает, опережал без должного повода. Геббельс, как и Гитлер, был блестящим оратором и искусным манипулятором. Зубы этого нацистского бульдога были отточены во множестве городских перепалках и дебатах. Но в этой блокаде пропаганды всё же образовалась брешь и суровая реальность просочилась на улицы Берлина вместе с солдатами Антигитлеровской коалиции.

По окончанию войны Берлин заполнился кровью собственных хозяев, по столице прошла волна самоубийств. Город превратился в настоящую ловушку для всех тех, кому не посчастливилось оказаться внутри его границ. Стальные птицы смерти – американские бомбардировщики пролетали над немецкими промышленными объектами, и ни один немецкий истребитель не мог дать достойный отпор грозной воздушной армаде. А в это время величественные монументы и памятники Берлина превращались в историческую пыль от артиллерийских ударов советских войск, неумолимой поступью идущих с востока.

Но среди глав немецкого правительства были и те, кто не желал мириться с уготовленной им участью. Перепуганные, словно грызуны, они повылезали из своих нор и расползлись по Земному шару, они не видели ничего иного, кроме как бегство. Куда угодно, лишь бы подальше от войны, навстречу новой жизни. Одним из них был Эрвин Траут – группенфюрер СС, комендант концлагеря Оберзальцберг.

Было ясно, как день, с поражением обязательно придет и суд. Военный трибунал, равных которому по масштабу и значимости никогда не видел свет. А с судом придет конец.

Глава 3.

20 апреля. 17:00.

До отлёта из Берлина оставались считанные часы. В воздухе висела тревога, глухие шумы от взрывов доносились сквозь толстые стены бункера, но Траут никоим образом не реагировал на них. Со стены на него холодно смотрел портрет Гитлера. Эрвин то в безмолвии сидел за столом, глядя куда-то в пустоту, то нервно расхаживал по кабинету, задумчиво скрестив руки на груди. Протоптав вокруг стола десяток кругов, Траут вдруг вспомнил про свой дневник. “Точно! Еще есть время…” – подумал он.

Комендант сел за стол, схватил дневник и начал писать. В последнее время его увлекло написание мемуаров. Эрвин посмотрел на часы и начал вспоминать, как-бы отматывая время на несколько лет назад. А именно в 1930 год:

 

“В первой половине тридцатых годов еще не все понимали нацистских взглядов, а знаменитое “Хайль Гитлер!” воспринималось окружающими как нечто непристойное и весьма нелепое. Старые консерваторы, вроде моего отца, считали Адольфа хорошим актёром, чьё место – сцена театра, но никак не трибуна Рейхстага.

Несмотря на упрёки отца, моё юношеское любопытство не давало мне покоя, и я всё же решил посетить выступление Гитлера, на тот момент ставшего настоящей восходящей звездой среди широкого рабочего класса. Выступление в берлинском Спортпаласе я помню так, как будто это было вчера. Когда Гитлер вышел на сцену, раздались громкие овации, продолжавшиеся несколько минут. Люди восторженно приветствовали Адольфа. Он всё робко поднимал руку в приветствие публике, но овации так и не прекращались. Всё внимание зрителей было устремлено на него, невысокого человека в синем костюме. Тихим робким голосом он начал свою речь, говорил ясно и уверенно, с ноткой хорошего юмора. Вскоре тон его стал расти, голос становился внушительнее и убедительнее. Нагнетание буквально ощущалась каждой клеткой тела.

Ораторство – это целая наука, и её фюрер, спору нет, освоил в полной мере. Он обладал рядом способностей, которые на протяжении всей его жизни помогали ему бороться за власть. К тому же Гитлер овладел особой методой жестикуляции, крепко-накрепко приковывающей внимание слушателей, словно гипнотический маятник. И не важно, что он говорил, будь это даже откровенная ложь. Он мог спокойно назвать белое – черным, день превратить в ночь, а друзей сделать заклятыми врагами. Ему стоило лишь сказать. Познакомившись с ним, я понял, что слово – великое оружие, сокрушительную мощь которого очень часто многие недооценивают. Гитлер познал эту мощь и укротил её, вознеся себя над всеми своими политическими конкурентами…”

 

Неожиданно гробовая тишина сменилась музыкой. В бункере начался скромный банкет в честь празднования 56-летия фюрера. Кто-то выпивал, кто-то беззаботно танцевал под музыку танго о кроваво-красных розах – единственная пластинка, которую удалось отыскать в этом подземном логове. Праздник под землей, в центре уничтоженной страны. Абсурд?

 

отрывок из дневника:

“…Довольно сюрреалистично видеть праздник в таком месте и в такое время: под землей, в разгар самой разрушительной войны. Не сказал бы, что и до этого я питал к ним особое уважение, но сейчас уже ничего, кроме отвращения, эти животные у меня не вызывают. Им ничего не стоит объявить капитуляцию. Однако вместо этого они празднуют, а немецкие солдаты продолжают умирать, но уже не за страну, не за идею, а для того, чтобы дать этим ублюдкам возможность напиться перед смертью! Война срывает маски, и теперь я ясно вижу, что под ними скрывалось все эти годы…”

Глава 4.

20 апреля. 18:30

“…План побега долгие годы зрел в моей голове. Поначалу это были лишь смутные сомнения и беспокойства, витавшие в воздухе. Но с каждым месяцем войны беспокойства только крепли. И вот в один момент мне стало совершенно ясно, побег – единственный выход! Трудно сказать, в какой точно день я осознал это, истина явилась ко мне стихийно. Она была логичным следствием переплетения самых разных политических и военных обстоятельств, разворачивавшихся вокруг меня и вокруг моей страны. Я то принимал эту истину, то яростно отвергал. Но в конечном итоге понял, что смирится с ней необходимо, и рано или поздно сон закончится. Проснуться придется.

Свой шанс и надежду на спасение я увидел в загранице. Однако бежать следовало не просто из Германии, находиться на Европейском континенте –  главном театре боевых действий – было просто недопустимо! Дорога вела далеко за пределы Европы. Мой новый дом ждал меня за океаном.

Но для бегства мне нужны были средства и, что не менее важно, связи. Недавно, в сентябре 43 года личный архитектор фюрера и имперский градостроитель Альберт Шпеер встал на должность рейхсминистра вооружений. С тех пор ему открылись новые возможности, в его руках были сосредоточены все военные производства и структуры страны, а сам он занял место в центре большой сети из военных складов, баз, портов и аэродромов, тем самым получив доступ к ранее закрытым для меня путям отступления. Предоставленное Шпеером спасательное судно являлось отнюдь не простым немецким военным самолётом. Так как приходилось лететь через западный фронт, оно было тщательно закамуфлировано под американский транспортник. Несправедливо было бы с моей стороны не упомянуть и Людвига Мердера – заведующего отделом Абвера по управлению кадров и агентурой, предоставившего мне все необходимые документы, для преодоления таможни и нормального проживания за границей…”

 

Дверь приоткрылась и шум десятков голосов заполнил кабинет. В дверном проёме показался Шпеер. Вид его был совсем не праздничный, несмотря на всеобщее веселье. Его губы были сильно сжаты, в растерянном взгляде читались неуверенность и тревога.

– Можно? – сдавленным голосом спросил он.

Комендант сделал приглашающий жест, после чего положил ручку и отодвинул дневник в сторону.

– Твой самолёт скоро будет готов. Машина прибудет с минуты на минуту, – предупредил Шпеер, войдя в кабинет. – Помни, о чем говорил Мердер. Всё будет в порядке, пока бумаги будут при тебе, и пока ты будешь сохранять уверенность. Повтори всё, что касается твоих поддельных документов, всё что будешь отвечать полицейским, таможенникам, даже простому таксисту. Нужно лишь сделать несколько шагов, и ты будешь свободен. Всего несколько.

– Я слышал, до Москвы тоже было несколько шагов, – усмехнулся Эрвин.

Шпеер подошел к столу и сел напротив коменданта.

– Я, кстати, только что от фюрера. Слова не подобрать, он сошел с ума! Серьёзно, он отказывается слушать даже самые адекватные возражения! – возмущенно выдавил Шпеер с нотой недопонимания.

– Все сошли с ума, – отмахнулся Траут, – послушай, что твориться в главном зале. Танцы, музыка. выпивка. Они вообще дают себе отчет в том, что твориться у них над головой?

– Он приказал уничтожить всё! Ты понимаешь?

Траут нахмурил брови.

– Тактика выжженной земли?

– Именно. Еще этого нам не хватало! Взорвать всю уцелевшую инфраструктуру Германии, а потом и жилые кварталы, это-ж надо такое придумать! Безумие, я отказываюсь впредь исполнять его приказы.

На какое-то время в комнате воцарилось гнетущее молчание. Казалось, Эрвин хотел было что-то сказать, но слова терялись в безумном потоке мыслей. Ситуация была столь ужасна, что комментировать происходящий хаос он посчитал неуместным и ответил томным молчанием. “Что же останется от Германии после войны?” – на мгновение подумал он. И вновь сквозь стены донеслись шумы артобстрела. Казалось, в этих тревожных шумах скрывался ответ на вопрос.

– А нам больше и не нужно исполнять его приказы, – сказал Эрвин, направившись к выходу. – Страны, которой руководит Гитлер, больше нет. Теперь он военный преступник, как и мы.

 

Обменявшись рукопожатием, Шпеер скрылся за дверью. Топот его ног медленно растворялся в коридоре бункера. Неужели этот час действительно настал? Здесь их пути разошлись раз и навсегда.

Теперь каждый сам по себе. Каждый сам за себя.

Эрвин Траут вышел из кабинета и поспешил к выходу, ступая по серому коридору. Он остановился у входа в бункер, дожидаясь своей машины. Вдруг послышался нарастающий гул приближающегося джипа. Комендант забрался в салон и приказал ехать. Солдат надавил педаль газа в пол и джип на полной скорости устремился к аэродрому сквозь устрашающую пелену дыма.

Ближайшим к фюрербункеру аэродромом был Темпельхоф, однако он вышел из строя еще в первой половине апреля 45-го года. Потому Эрвин Траут держал курс к аэродрому Тегель, расположенному в десяти километрах от бункера в административном округе Райниккендорф.

Уже через полчаса часа диспетчерская башня Тегеля проглядывалась впереди дороги сквозь серую дымку. Джип стремительно выехал на взлётную полосу и остановился неподалёку от самолёта. Комендант открыл дверь автомобиля, но потом резко остановился. Не выходя из машины, он повернулся к водителю и спросил:

– Как тебя зовут, солдат?

– Уолтер… – растерянно ответил он.

– Что-ж, Уолтер. Пока ты и другие немцы сражаетесь здесь, в бункере ваши генералы пьют, танцуют и веселятся. Как тебе такое?

Солдат отвел взгляд в сторону, видимо представив себе эту нелепую картину. Эрих взял бумажник и достал из него 10000 рейхсмарок. Присмотревшись к купюрам, солдат от неожиданности вздрогнул.

– Бензина достаточно? Уезжай из этого города, так далеко, как только можешь, Уолтер! Возьми эти деньги, если попадешь к американцам – не сопротивляйся. Эта страна, эти генералы больше не заслуживают того, чтобы за них умирали. Спасибо, что подвез.

Комендант спешно забрался по трапу, Уолтер провожал его удивленным взглядом. Сунув деньги в карман, он на полной скорости умчался на запад. А Эрвин, забравшись в самолет и рухнув в пассажирское кресло, с нетерпением дожидался взлёта. Раздался шум работающих двигателей, самолёт набрал скорость и поднялся ввысь. Берлин медленно скрывался за облаками. Следующая остановка – Испания, Кадис.

Глава 5.

21 апреля. 06:20.

Встречая рассвет, самолет подлетал к Кадису. Грохот ударов шасси разбудили задремавшего пассажира. Какое-то недоумение разносилось с кровью по всему телу. Эрвина охватило волнующее ожидание, ведь впереди его ждал перевалочный пункт – военная таможня – единственное препятствие, отделявшее его от Соединенных штатов Америки.

Поднимающееся из-за горизонта солнце осветило аэродром ярким оранжевым цветом, а прохладный ветер приятно бодрил после крепкого сна. Устроившись на заднем сиденье такси, Траут впитывал пейзажи новой страны. По обе стороны дороги тянулись прекрасные виды на засеянные разными культурами поля. Старые фермерские амбары редко виднелись в дали. Поражало изобилие цветущих фруктовых деревьев. Дорога изгибалась на склонах холмов, с которых открывалась восхитительная панорама на город, утопавший в расплавленном золоте рассвета.

На въезде в город Эрвин оказался напротив здания, которое сильно контрастировало на фоне остальных домов. Серое приземистое сооружение, огражденное забором с колючей проволокой, по периметру которого стояли военные. Это был контрольно-пропускной пункт военной таможни.

 

отрывок из дневника:

“…Давно я не ощущал ничего подобного. Тело поразил сковывающий тремор. Обычным людям вряд ли удастся меня понять. Страх в таких местах настигает тех, кому есть, что скрывать. Теперь всё зависело только от подделанных документов, крепких нервов и убедительной легенды.

“Нужно лишь сделать несколько шагов, и ты будешь свободен”,  – сказал Шпеер перед моим отлетом. Я помню, как из моего лагеря совершила побег группа заключенных. Как только перелезли через стену, по ним открыли огонь. Почти все были убиты. Но вот через два дня красноармейцы захватили лагерь и все заключенные были спасены. И те беглецы могли бы жить. Но они ведь тоже сделали всего “несколько шагов”. И где они сейчас?

Я очень надеюсь, что всё делаю правильно. Когда настал час отдавать паспорт на проверку, моё сердце тяжёлым камнем вонзилось в землю. Самое трудное – не показывать волнения на лице. Перед допросом я в очередной раз повторил всё, что мне нужно знать о моей поддельной личности, под маской которой я буду жить до самой смерти. Мое вымышленное имя – Ханс Венхард, родился в Швейцарии 5 февраля 1897 года в городе Берн, сотрудник центрального почтового отделения. Отец – Франц Венхард, преподаватель истории, родился 1856 года в Цюрихе. Мать – Грета Венхард, девичья фамилия – Пульвер, врач городской поликлиники, родилась в 1860 году в Цюрихе.

Бесконечные расспросы о личности, цели и причины переезда – всё это давило на и без того измотанные нервны. Одна проверка за другой. Наконец, ближе к концу таможенник достал какие-то документы и стал всматриваться в серые листы бумаги. Он был невероятно сконцентрирован. Что он там искал?.. Спустя несколько минут, растянувшихся для меня целой вечностью, таможенник отодвинул папку с документами. Я попытался было прочитать хоть что-нибудь на его лице, однако оно не выражало ровным счетом ничего. Никаких эмоций. Наконец меня перевели в кабинет для допроса гражданских лиц. Процедура проходила в долгом рутинном порядке, окончившаяся тщательным обыском.

Заветная печать “Проезд разрешен” по итогу была поставлена! Я был так счастлив, словно узник, вызволенный из заточения. Но не время расслабляться, это лишь один шаг к свободе…”

 

В порту в тот день было достаточно людно. Смотреть людям в глаза комендант старался как можно реже. Хоть в порту и вряд ли бы нашелся человек, знавший его в лицо, какое-то возмущение всё же не давало Эрвину успокоиться. Бороться с волнением удавалось лишь при помощи дневника и чтения.

Эрвин был страстным книголюбом и книжным коллекционером. Однако книги он не просто собирал. Он их с упоением читал и не однократно перечитывал. Такие великие имена, как Бальзак, Диккенс, и Гюго были для него не просто именами, а самыми близкими друзьями, проводниками в мир литературы, который он посещал едва ли меньше, чем наш реальный. Их романы и очерки занимали львиную долю его домашней библиотеки, ничтожно малую часть, которой ему удалось взять с собой в дорогу. Он очень сожалел об этом, вряд ли в новой жизни ему удастся восстановить свою огромную библиотеку. Только лишь пара старинных книг да написанные на скорую руку мемуары будут служить ему напоминанием о прошлой жизни.

Немцы – высококультурный народ, хорошо знающий и ценящий свою литературу. Нацисты знали об этом, потому также использовали книги в качестве средства пропаганды. Они беспощадно, словно пожирающий леса огонь, уничтожали книги неугодных им мыслителей. А на их пепелище возводили новую литературную базу, абсолютно серую, беспомощно унылую. Писатели, работавшие на нацистскую пропаганду, отличались друг от друга лишь степенью бездарности и заурядности! Но ни одна полка рейха не обходилась без знаменитой автобиографии фюрера – “Моя борьба”. На фоне остальных произведений, восхваляющих процветающий тоталитарный режим, она была поистине уникальна, как в плане мастерства её создателя, так и в остроте излагаемых им мыслей и догм.

Глава 6.

21 Апреля. 17:45.

Посадка на лайнер была окончена. От работы гребных винтов вода под кармой забурлила, и лайнер стал медленно отплывать. Земля уходила всё дальше и дальше, пока вовсе не превратилась в размытую синюю линию на горизонте.

Устроившись в своей каюте, Эрвин Траут вновь принялся делать заметки в дневник, заполняя пустые страницы многочисленными строчками, которые он, подобного фокуснику, доставал из своих воспоминаний:

 

отрывок из дневника:

“…Еще на этапе подготовки к побегу я точно знал, чего мне придётся лишиться раз и навсегда. Я потерял всё, за что еще совсем недавно держался мёртвой хваткой. Такова цена новой жизни. Я это осознавал и принял как должное. Уметь принимать эту жизнь такой, какая она есть – важнейшее умение, каким, я считаю, должен обладать каждый человек. В моей жизни было три важных урока, научившие меня этому.

Первый урок начался неожиданно, как гром среди ясного неба. Так обычно и бывает. Это случилось 1 августа 1914 года. Тогда меня, еще ребёнка, призвали в армию. Всё происходило очень быстро. Я не сразу понял, что меня ждет впереди. Тот момент, когда я впервые узнал, что покину родной дом, не забуду никогда! Меня словно оглушили ударом приклада в затылок, уволокли в казарму и сунули в руки ружьё. Конечно, было страшно. Перемены – это всегда неприятно, особенно когда сталкиваешься с ними впервые и в столь юном возрасте.

Честно признаться, я никогда не чувствовал себя таким живым, как на полях сражения! Я не ожидал, что война подействует на меня именно таким образом. Дисциплина, приказы, отточенность и слаженность действий, риск – всё это воспринималось мной и всеми другими немцами, как игра. Пугающая, но всё же – игра. От этого ли не интереснее? Таким было моё поколение – миллионы юнцов, уже было позабывшие о том, что такое мирная жизнь. Это действительно было так. Мы привыкли к войне, мы приспособились к ней каждой клеткой нашего организма. Мы все думали об одном и том же, ведь информацию черпали из одного источника – газет. Нашим языком стали цифры – количество убитых, пленных, пройденные расстояния, объем истраченных боеприпасов – всё это стало частью нашей жизни. Однако мы даже не заметили, как постепенно теряли связь с реальностью – очевидное последствие любой затяжной игры.

Второй урок начался спустя четыре года, именно тогда, когда газеты заполонил страшный заголовок: “Подписано перемирие”. Самое подлое то, что ему предшествовали такие заголовки как: “Вражеская система укреплений разрушена!”, “30 000 вражеских военнопленных!”, “Враг продолжает отступать!” А я ведь наивно верил им. Все мы верили в победу, которая, как оказалась, существовала лишь на желтых страницах немецкой прессы. Принять поражение было слишком трудно. Но необходимо.

Ровно так же необходимо, как принять новое поражение, уже в очередной войне. Осознание хрупкости и ничтожности империи, выстроенной Гитлером, стало для меня третьим уроком. Представьте себе хотя бы на мгновение. Я словно пробудился ото сна. Каково это осознать, что всё, ради чего ты жил, оказалось лишь предвыборной программой какого-то одного политика? И тем не менее ему-таки удалось запудрить мозги мне и еще десятками миллионов людей, целой нации. А когда все очнулись, стало уже слишком поздно.

Но вот всё ли столь прямолинейно? Несомненно фюрер был ключевой фигурой в цепи событий, сыгравших свою роль в судьбе как Германии, так и всего мира. Но если подумать, эта цепь событий берёт свое начало явно не с него… А с кого же именно? Может быть с меня? Ведь я подавал свой голос за него. Именно я пошел у него на поводу, став личным придворным палачом, наряду с Гиммлером, Менгеле Хёссе, Вэккерле и другими. Может всё же эта дорога в ад начинается именно с избирателей? Но справедливым ли будет обвинять всех тех, кто просто верил? Всех тех, кто не сумел вовремя разглядеть разрушителя за маской лозунгов и обещаний?

На эту тему можно спорить бесконечно, но вот что я точно понял – надо было спорить раньше…”

Глава 7.

22 апреля. 04:00.

Эрвин беспокойно ворочался в постели во тьме каюты. Во сне, словно из кусочков пазла, выстраивалась картина минувших лет его жизни.

Вот он в окружении толпы людей, стройной и марширующей, идущей на фронт. Вдруг его отшвырнуло в самое пекло сражения. Там, на горизонте засверкали красные огни пламени, в воздух взмыли куски земли, а потом донеслись крики. Много криков. Поползли туманы. Клубы хлорного газа поднимались все выше и выше, куда не беги – от них не скрыться! Когда казалось, что смерть уже близко, туман вдруг расселся, и перед умственным взором Траута возникла… площадь. Он узнал это место. Храм света в Нюрнберге – то самое место, где выступал Гитлер на Партийном съезде 1933 года. Сотни столбов света, освещавших небо, растянулись на несколько километров вдоль стены, под которой аплодировала фюреру многомиллионная толпа. Голос фюрера невозможно спутать ни с чьим другим. Громкий, резкий, истеричный, внушающий! Все, словно загипнотизированные, смотрели на него, вслушиваясь в каждое его слово, улавливая взглядом каждый его жест.

Через мгновение на его глазах из воздуха возник город! Словно из кисти невидимого художника, непревзойдённого мастера, возникали дома, памятники, деревья, скверы и площади. Что это? Неужели новая Германия? То, о чем он всегда мечтал, оказалось прямо перед ним! Берлин был прекрасен! В лучах солнца блистали множество золотых статуй, серебряные фонтаны и мраморные арки. Вдоль бесконечных улиц, уходящих за горизонт, тянулись деревья и роскошные сады, подобных которым не было ни в одном городе мира. Столица мира Германия – несостоявшийся триумф архитектурного искусства. Прекрасно каждое его здание, каждый памятник, каждая улица. Но ни что не могло сравниться с величием грандиозного Зала Народа – свидетельства мощи немецкой нации, возвышавшегося над столицей. Вот, о чем мечтали немцы и к чему всегда будут стремиться!

Эрвин бродил по огромному городу, пока вдруг его прогулку не прервал топот чьих-то ног. Он обернулся и увидел за спиной человека. Кто он такой? Шаг за шагом незнакомец приближался. “Я помню тебя” – угрожающе произнес он. С каждой секундой его голос становился всё громче и громче, яростнее и злее. Вскоре он перерос в оглушительный рев, страшный вопль от которого невозможно было спрятаться. “Я помню тебя! Я помню тебя!” – повторял незнакомец.

Внезапно спящий проснулся, сердце его бешено колотилось. Эрвин тревожно оглянулся. За иллюминатором – темнота, на часах – четыре часа утра.

 

отрывок из дневника:

“…Уснуть никак не получалось. Сидеть в душной каюте мне хотелось меньше всего, и потому решил прогуляться на свежем воздухе.

Море гладкое, как зеркало, небо чистое и звёздное. Как же красивы эти звёзды. Да. В такой обстановке пишется определённо легче. Ночью, в море, в одиночестве. Когда ничего и никто не мешает. Только еле слышен шум гребных винтов, доносящийся из воды. Вот бы так всю жизнь.

Однако странное ощущение не даёт мне покоя. Будто я и не один вовсе. Похоже это самовнушение, последствие стресса; однако из головы ни как не уходил тот странный сон. Кем же был тот незнакомец? О боги, этот голос еще звенит в моих ушах…”

 

Эрвин замер на месте, за спиной послышались шаги. Никогда еще ничьи шаги не привлекали его внимания так резко. Не понятно почему, но в них слышалось жуткое предзнаменование. Человек прислонился к поручням и встал рядом с комендантом. По телу немца прошёл холодок. Не поворачивая головы, он посмотрел на человека. На вид ему было лет сорок, местами поседевшие короткие волосы, острые черты лица орлиный нос, на котором блестели круглые очки.

– Я помню тебя… – произнес старик.

После этих слов Эрвин медленно положил руку в карман, где лежал револьвер. Человек, знавший о его прошлом, представлял большую опасность. Пальцы крепко сжали рукоятку оружия. Старик заметил это. Уголки его рта приподнялись, и лицо расплылось в ироничной улыбке, в которой было нечто ненормальное. Психически ненормальное.

– А ты, похоже, не помнишь меня. Может это наведет тебя на мысль, – старик стянул рукав рубашки, оголив кисть левой руки, на которой были выбиты пять цифр – 92 432.

Траут испуганно попятился назад: такие порядковые номера носили только заключенные концлагерей! Перед ним стоял один из уцелевших беглецов Оберзальцберга! Он уже готов было вынуть револьвер и пристрелить старика, но тот опередил коменданта. Он схватил Эрвина за плечо и, что были силы, ударил в  живот! Немец дрогнул.

– Я помню тебя! Когда увидел тебя, сразу понял, что надо делать… сразу понял!

Эрвин почувствовал холодное лезвие ножа. Он вцепился в старика, ощутив, как ноги перестают его слушаться. Пальцы коменданта похолодели, но они продолжали отчаянно цепляться за поручни, тщетно пытаясь удержать на весу тяжёлое тело.

– Ты не представляешь, как я рад!

Злобный оскал старика вмиг превратился в дрожащую улыбку, переросшую в истерический сдавленный смех сумасшедшего, упоённого содеянной местью. Комендант сделал последний вздох и упал на пол. Недолго думая, убийца столкнул бездыханное тело в воду.

Старик остался стоять на месте. Он всматривался в горизонт, из которого медленно восходил солнечный диск, окрасивший море в желто-оранжевые краски. На его лице сияла безмятежная улыбка.

Глава 8.

Август. 1950 год.

…Погода бушевала! Шторм приближался, но рыбак, казалось, даже и не думал уходить. Он сжал в своих бледных иссохших руках дневник, который нашел на берегу.

Внезапно воспоминания нахлынули на него, точно мощные волны, уносящие его собой в темную пучину страха. Он вспомнил Берлин, звуки перестрелок, крики. Потом автомобиль. Старик вспомнил, как вёз коменданта к самолету, и как тот убедил его бежать из города. “Эта страна, эти генералы больше не заслуживают того, чтобы за них умирали!” – этот голос до сих пор в его голове.