1.

У Альфреда Борга была растущая медленно, золотом отливающая, густая и красивая борода. Он ею очень гордился и тщательно за нею ухаживал.

Проснувшись в ту пятницу, Альфред заметил, что борода выросла заметно сильнее, чем вырастала она каждой ночью с понедельника по четверг. Не придав этому особого значения, Альфред приготовил кофе и погрузился в полную теплой водицы ванночку – один из любимых предметов его скромной квартиры. Перед нею висело тривиальное зеркало, каковым оснащают ванную комнату представители класса мелких собственников. Вдыхая аромат кофе, – правда, сублимированного, а не настоящего, – Альфред задержал взгляд на зеркале и скорчил несколько давно забытых гримас. Затем отвлекся на нечто, о чем писал всегда, по его мнению, плохо причесанный колумнист утренней газеты, допил кофе, надел выбранный заранее костюм и ушел на работу.

На работе день прошел вполне обыкновенно. Уборщица Фанни принесла пару фунтов завязанной в платок вишни из сада своей мамы, Альфред придирчиво отобрал несколько кислых ягодок, ибо он до сих пор был подвержен привычке избалованных городских мальчиков, оглядел вишни и с озабоченным видом медленно разжевал, выразив, наконец, свое удовольствие и похвалив Фанни за то, что у ее семьи такие прекрасные вишни.

Только в конце дня, прощаясь, Тилли сказала, что новый вид его, Альфреда, бороды ей очень нравится, хотя и против прежнего она ничего не имеет, и миндальные глаза ее при этом сделали плавный оборот вокруг овального благообразного лица его. А встретившаяся ему на трамвайной остановке Лора, оставшись на полторы минуты совсем одной рядом с Альфредом, несколько сконфузилась и как-то не сразу, но весьма нарочито оглядела его своими грустно-голубыми глазами и из вежливости спросила, который час.

Надо сказать, в то время Альфреду приходилось бывать на работе еще и в субботу, а порой даже в воскресение, что в обычные дни ничуть не влияло на его настроение.

Однако в эти дни кое-что изменилось. Знакомые и коллеги только торопливо скользили взглядами по изменившемуся облику Альфреда Борга. Зато сам он, оказавшись утром перед зеркалом, достал из косметического пенала парикмахерские принадлежности и довольно тщательно поработал над своею бородой. Первоначальные его попытки уложить восставшие пучки с помощью различных весьма недешевых гелей успехом не увенчались, и тогда Альфред подошел к делу основательнее, разделив всю бороду на несколько условных зон и занявшись каждой в отдельности. Такой подход позволил ему обнаружить, что если на скулах, щеках и по линии нижней челюсти удается навести некое подобие порядка, то на подбородке сопротивление хаоса совершенно неодолимо. Увязнув в тщетной борьбе и случайно увидев время на трех красивых циферблатах, которые находились сверху, слева и справа от главного зеркала, Альфред понял, что опаздывает, потерял терпение, взял бритву и несколькими решительными движениями уничтожил всю взбунтовавшуюся щетину на подбородке. Морщась от остаточного чувства боли и на ходу накидывая пиджак, Альфред едва не забыл о Люциусе, элегантном коте, который ел только свежие перепелиные яйца и пил молочные коктейли без сахара, столь изысканные, что для себя самого Альфред их никогда не покупал. Но ведь он опаздывает на работу!

Поэтому, игнорируя отчаянные вокальные протесты со стороны Люциуса, Альфред достал толстую круглую коробку с сухим кормом и насыпал своему питомцу полную миску. Затем, пытаясь не встречаться с ним глазами, он вышел, осторожно закрыв дверь на ключ и положив его под коврик с надписью «Добро пожаловать» на одном из среднеевропейских языков. Наконец он выбрался из запутанного подъезда на улицу…

И хотя его опоздание было не слишком заметным, в этот день ему пришлось почувствовать почти уже забытое ощущение некоего скрытого, обволакивающего недовольства. Тем не менее, Альфред продолжал прилежно печатать копии, сравнивать дизайны, рассылать коллегам идеально оформленные рабочие документы. Его усилия не прошли даром, и спустя десять минут после начала перерыва двое из коллег постарше, Тереза и Вильгельмина, постучались в прозрачную дверь его кабинета и любезно осведомились, желает ли он присоединиться к коллегам. В противном случае они могут принести кофе в кабинет, потому что он, Альфред, последнее время довольно много работает, и они это очень ценят.

Но когда Вильгельмина ушла добывать Альфреду кофе из кофейной машины, для исправной работы которой ей пришлось пополнить запас кофейных зерен в механизме, Тереза зачем-то осталась, и это не дало Альфреду отпечатать последние документы.

Он поднял на нее рассеянный взгляд, затем снял с носа очки и дальнозорко оглядел пространство кабинета, в котором, помимо приклеенных тут и там обрывков исписанных блокнотов, циферблата часов, украшенного крылышками, и потертой фигурки Правосудия, не было никаких предметов, указывающих на то, что это и есть тот кабинет, в котором Альфред Борг трудился долгих 27 лет. И вот теперь, глядя на круглое, глуповатое лицо Терезы из 15-го кабинета на третьем этаже, он мог вспомнить еще около пяти таких же своеобразных, все еще не выцветших и не расплывшихся в его памяти женских лиц, и было вполне возможным, что и они все тоже принадлежали неким Терезам, не имеющим ровно никакого отношения к его, Альфреда, судьбе, дышавших той же самой пылью третьего этажа.

И хотя эти мысли, стремительно мелькнувшие в мозгу Альфреда Борга, были оттуда вытеснены насущными соображениями, внимательная девушка, каковой была, например, Лора, вечно пропускающая трамваи на своей остановке, могла бы что-то заподозрить. Как бы то ни было, Альфред постарался ничем не выдать своей глубокой задумчивости. Он сосредоточил взгляд на Терезе и удивился, потому что сама Тереза тоже находилась в состоянии глубокой задумчивости.

Между тем Вильгельмины и горячего кофе, весьма желанных в этот момент, все еще не было. Альфред кашлянул и сказал, – возможно, из-за мысли обо всех прошлых случайных встречах с девушками с третьего этажа он сказал это излишне мягким, располагающим к комфортной беседе голосом, – несколько слов о погоде, о работе и о том, что пора бы начальству уже поставить им новую кофейную машину.

Тереза ответила что-то, затем извинилась и выскочила из кабинета. То был, кажется, последний раз, когда Альфред с ней разговаривал, и уже на следующей неделе он не был уверен, с которой из Терез он сталкивался в вестибюле и лифте, шестой или седьмой. Неудивительно: он с детства плохо умел считать.

Выйдя в тот день с работы на улицу, он пошел в ближайшую кофейню, чтобы выпить там первое попавшееся вонючее среднеевропейское кофе.

3.

За ночь борода успела заметно вырасти.

Альфред Борг, едва только проснувшись, почувствовал себя неуютно и даже как-то неординарно, но первое время никак не мог сосредоточиться и вспомнить, в чем же дело. Он внимательно подвигал пальцами рук и ног и даже оглядел их – вдруг у него вырос лишний палец? Или, наоборот, вдруг он в эти последние авральные дни умудрился сломать себе что-то?

Но нет, лишних пальцев не нашлось, конечности все были целы. Он попробовал посмотреть на окно, по свету из которого можно было определять погоду и время суток – но борода резко возмутилась его попытке, вцепившись цепкими и липучими волосками в подушку.

Альфред поднес пальцы к лицу и стал прикидывать, на сколько сантиметров она отросла на сей раз. Первой его заботой была ощутимая неравномерность новой поросли. Вслед за тем обнаружилось, что борода местами липкая. Только тогда он осознал, что неприятный запах, который его преследовал еще во сне, исходил от нижней части его бороды.

В наиболее отдаленных ее краях пара ночных мотыльков развела какое-то подозрительное хозяйство. Альфред попробовал извлечь их оттуда своими пальцами, в принципе довольно привычными к тонким манипуляциям с нежными и хрупкими существами, но совершенно бессильными в погоне за сонными насекомыми, которые распадались в пыль и шелуху при первом прикосновении. Отчаявшись и чувствуя себя немного похороненным заживо, Альфред, неотступно преследуемый подушкой, свесился с кровати и перерыл тумбочку в поисках пинцета, который он решил теперь повсюду брать с собой.

Поднявшись на ноги и взяв с собой подушку, чтобы избежать или по возможности уменьшить причинение самому себе физической боли, он подошел к зеркалу в ванной и увидел человека весьма неопределенной внешности, борода которого разрослась, огромными и влажными лоскутами крепко переплелась с волосами на висках и в области ушей, а усы под носом сгустились до такой степени, что грозили полностью закупорить свободный приток воздуха через ноздри…

В этот день Альфред не пошел на работу, вместо этого он договорился о встречах сразу с тремя знакомыми парикмахерами и записался на консультацию у врача-дерматолога. Однако он надеялся, что профессионального медицинского вмешательства удастся избежать, потому что знал, что подобного рода вмешательство чревато долгими периодами меланхолии, а внеплановые каникулы в благоустроенной частной клинике в одном из городских предместий, пусть и по самой уважительной причине, были вредны для его карьеры.

Модный парикмахер Жерар очень заинтересовался бородой Альфреда. Он поведал, что в городской библиотеке есть один стенд, собранный на деньги всемирной организации парикмахеров-филантропов, где в нескольких ярко иллюстрированных альбомах описаны в числе прочего казусы отрастания нестандартной бороды.

Все утро и вечер следующего дня, рано уйдя с работы, Альфред провел в библиотеке. Там, склонившись над малопонятными статьями о редких отклонениях и страшных, вытесненных из сознания простых смертных, заболеваниях, Альфред забыл о кофе, о пище и даже о работе, которой, конечно, следовало бы завтра уделить больше времени. Наконец, постепенно усиливавшееся чувство голода заговорило в полный голос, к тому же Альфред вспомнил про кота, который, должно быть, давно дожидается своей королевской трапезы.

Тогда Альфред автоматическим движением отодвинул тяжелую книгу и попытался было размять напряженные на протяжении стольких часов мышцы, однако у него ничего не вышло. Попытавшись выгнуть спину и шею, он почувствовал боль и удушье. Распоясавшаяся борода накрепко сдавила шею с боков и, казалось, совершенно сознательно царапала и терзала кожу в тех местах, которые утром с таким трудом были вызволены из темного царства благодаря мастерству брадобрея.

Осторожно встав на ноги и пытаясь найти оптимальное положение для головы и шеи при ходьбе, Альфред хрипло попрощался со старым библиотекарем и направился к выходу по сумрачному коридору старого готического здания.

Домой он дошел без приключений, если не считать пары летучих мышей, которые пробовали найти убежище у него в бороде и во рту, приняв его за дупло можжевелового дерева.

Альфред Борг когда-то изучал медицину и долгие годы выписывал научный журнал об исследованиях в области генных мутаций. Он немногое знал о своих предках и родственниках, но был уверен, что редкие наследственные болезни, хотя и ввергают свою жертву в пучину дурной, бесконечной тревоги, озабоченности и ипохондрии, но не приводят к скорой гибели и могут быть вполне совместимы с активной профессиональной жизнью, которая была источником его бодрого настроения и основой его положительного взгляда на мир.

Поэтому ему очень хотелось поскорее встретиться с настоящим, преданным делу лекарем-универсалом, который мягким и отзывчивым тоном объяснил бы ему всю тяжесть положения и при этом обрисовал перспективу выздоровления, а еще лучше – мудро рассчитал верную стратегию лечения.

Однако врач только сказал, что, безусловно, заболевание Альфреда очень опасно, но прежде всего с психологической точки зрения, и посоветовал обратиться к психологу или психиатру. Неохотно повинуясь, Альфред Борг засел за список известных психологов его города, стал читать отзывы и оценки исповедующихся клиентов, обнаружил много удивительных фактов из жизни человеческого духа и встретил ночь в смешанных чувствах. С одной стороны, он совершенно ясно ощущал бездну различий между собой и всеми этими несчастными, которые жалуются на то, что им, к примеру, не удается просыпаться вовремя, чтобы не опаздывать на работу, или наладить сердечные отношения в семье. Ведь у пишущих не было синдрома агрессивно-ползучей бороды, день за днем поглощающей лицо Альфреда. И хотя у него начали проявляться неконтролируемый зуд, постоянная тревога и слабость в теле, он был уверен, что ресурсы его организма все еще велики.

С другой стороны, Альфред понял, что долгое время пренебрегал очень важной стороной бытия. Приходилось признать: Альфред Борг никогда не размышлял над тем, признаны ли его заслуги, а просто занимался тем делом, к которому имел наибольшую предрасположенность, не страдая ни тщеславием, ни самолюбованием. Ему было чуждо нездоровое желание навязать обычным взрослым людям свою помощь; он не имел комплексов из-за отсутствия жены и детей; он не боялся наступления старости; и, наконец, самый серьезный из выпавших на его долю недугов занимал его прежде всего постольку, поскольку препятствовал должному отправлению профессиональных обязанностей.

5.

Альфред Борг заснул в хорошо проветриваемой комнате, наполненной ароматами благовоний, устроившись на двухэтажной подушке, чтобы голова лежала выше и борода, проделывая свои ночные бесчинства, доставляла во время сна минимальное беспокойство. Проснулся он в добром расположении духа и сразу же принялся отдирать бороду от одеяла и подушки, ему это удалось лучше, чем в предыдущий раз. Чувствуя себя совершенно здоровым мужчиной, он прошел в ванную, чтобы принять соответствующие оздоровительные и гигиенические меры.

Однако, глянув в зеркало, Альфред замер. Вместо того в меру выразительного овала лица, который отражался в зеркале всю его прошлую взрослую жизнь, он увидел перед собой черную волосатую маску, полностью закрывавшую нижнюю половину его лица и доходившую почти до уровня глаз.

Но, как часто это случалось в жизни Альфреда Борга до сей поры, от подобравшихся совсем близко тяжелых раздумий его отвлек телефонный звонок. Голос одной из секретарш (Хельги или Хельвиг) с 11-го этажа пояснил: совещание заместителей советников и менеджеров по заместительству намечено на 10:00. Альфреда ждали; Альфред никогда никого не подводил; Альфред сделает все, что в пределах его власти, а также и то, что за этими пределами.

6.

Альфред Борг был на 11-м этаже за 15 минут до назначенного начала совещания, кое-как стерев с лица самые броские свидетельства ночного ужаса. Все это – несмотря на необычный для среднеевропейского климата проливной ливень, мешавший водителю такси набрать максимальную скорость.

Сразу по выходу из лифта в коридоре его перехватила Нора – брюнетка из отдела кадров в близоруких – или по меньшей мере прикидывающихся такими – очках в красивой фиолетовой оправе. Небрежным и довольно неуважительным к старшему коллеге тоном она уведомила Альфреда о том, что планы изменились и теперь его присутствие на совещании не требуется, он может отправляться к себе в кабинет. Альфред, однако, успел заметить, что собравшиеся в конференц-зале сотрудники находились в некоем странном ожидании, и некоторые из них – так ему показалось – внимательно следили за его реакцией на слова Норы из отдела кадров.

Альфред, тем не менее, настроился на обычный лад и первым делом проверил электронную почту; действительно, за пару минут до его появления на этаже – и ровно через минуту после его появления в здании – на его адрес пришло сообщение с просьбой продолжать работу в прежнем режиме.

Весь погруженный в экран планшетного компьютера, Альфред не заметил, как столкнулся в дверях лифта с Ирмой – блондинкой из отдела паблик-рилейшнз. Ирма была сестрою Норы, или ее возлюбленной, – этого Альфред в данный момент не помнил. Он только попросил прощения, нажал на нужную кнопку и уставился на рекламное объявление, которое высветилось на планшете Ирмы, которая в свою очередь смотрела на список входящих писем на планшете Альфреда. Постепенно расстояние между их планшетами сузилось, как между льдинами, конкурирующими за вход в устье Гудзона и достижение вечного эскимосского блаженства, и Альфред почувствовал, как в кистях Ирмы появилась некая дополнительная вибрация – помимо той, которую вызывало движение лифта. Еще мгновение, борода Альфреда сцепилась с прической Ирмы, тела их судорожно сошлись, и корпоративная этика была оскорблена страстным, но не слишком долгим поцелуем, профессионально рассчитанным на то, чтобы испариться к моменту остановки лифта.

7.

Больше недели прошло с тех пор, как Альфред заметил на себе первые симптомы болезненной бородатости. Находясь на рабочем месте, он держал недалеко от себя косметический пенал с ножницами и разного рода бритвами. Однажды, возвращаясь из ванной комнаты, где до крови разодрал себе кожу, он едва не потерял сознание, водрузившись на рабочее место, и вид у него был настолько бледный, что проходившая мимо Бригитта прикусила язык, дожевывая сэндвич с кровавой колбасой. Одна, две, три – падали на пол красные кровавые капли, и так несколько раз в день; с каждым днем потерянной крови было больше. Чтобы у убиравшейся на их этаже Фанни не возникало из-за этого ненужных подозрений, Альфред завел тесное знакомство с ней и стал делиться житейской мудростью, извлеченной из многих лет совместной жизни с котом Люциусом. Фанни очень любила кошек, и Альфред открыл перед ней все тайны пышных молочных шейков по рецептам лучших барменов, добытых у них путем долгих ухищрений. Все это было лишь временным решением проблемы. На деле же Альфред не отличался в этот период жизни альтруизмом; он надеялся даже, что глупая Фанни ничего не поймет, использует лишние, среднеевропейские ингредиенты и отравит своих кошек.

Таких же взглядов придерживался Люциус. Дай ему волю, и он расцарапал бы любую кошечку, которая положила бы лапку на его шейк.

8.

Внезапно Альфреда вызвали по громкой связи в тот самый конференц-зал, где на днях отменилось совещание советников и менеджеров по заместительству.

Собравшиеся встретили Альфреда Борга валом аплодисментов. Запнувшись и впервые за все это время почувствовав себя совершенно сбитым с толку, Альфред стоял на перекрестии множества пытливых взглядов, чувствуя себя жутко неловко из-за тщательно прилаженной поддельной бороды, призванной спрятать самые изуродованные участки его лица, и слишком большой серой рубашки с огромным воротником, скрывающим от взглядов глубокие рубцы и царапины на шее.

Аплодисменты кончились, началось привычное уже для Альфреда шушуканье. Он по-прежнему продолжал стоять в центре комнаты, ибо никто не приглашал его занять одно из сидячих мест. Вскоре слово взял один из малоприметных сотрудников компании и пообещал, что он, в отличие от некоторых, не будет долго тянуть с этим разговором.

– Мы все очень уважаем вас, Альфред, – сказал он. – Но вы же понимаете, что так не может продолжаться вечно.

– Мы не просим тебя уходить сейчас, – перебил его голос из далекого угла, погруженного в полутьму, задумчивый, полный опыта долгой и трудной жизни. Но самые слова его были фамильярными и наставническими, и у Альфреда не возникло желания вступить с ним в диалог. Да и кто ему позволит?..

– Ты славно потрудился на благо компании, – заговорил вновь первый голос. – И тебе это зачтется. Тебя освобождают с сертификатом благодарности, платой за два дополнительных квартала и корпоративным пропуском на пять лет вперед. Когда будешь чувствовать себя лучше, ты всегда волен заходить сюда, чтобы поговорить о новых трендах и стратегиях развития. А работать ты с этого дня уже не обязан; рабочее место нужно освободить за неделю, сам понимаешь, рабочее пространство очень важный для корпорации ресурс…

Альфреду еще никогда – никогда за все время его службы! – не говорили этих слов: «Сам понимаешь…» Он никогда не давал поводов усомниться в своей компетентности, находчивости и быстроте реакции, не задавал лишних вопросов, и раньше к нему никогда не обращались с такими примитивными инструкциями…

Альфред спросил, какова официальная причина его увольнения. При этих словах возбужденный шепот в полутемной комнате усилился, но со временем ему ответили, что об этом знает только начальство.

А будет ли ему предоставлена возможность поговорить с начальством для уяснения этой самой причины?

«Начальство само хотело с тобой поговорить, – таков был ответ, – но потом передумало».

Перед выходом коллектив от своего имени передал Альфреду небольшой подарок, от которого Альфред не имел оснований отказываться. Это был набор парикмахерских принадлежностей, среди которых особенно грел душу один совсем небольшой, позолоченный гребешок, который Альфред тут же, выбросив накладную щетину в урну для бумаги, воткнул снизу в свою беспощадно зудевшую бороду и спокойным шагом пошел к выходу.

9.

Альфред Борг не стал обивать пороги начальства, молиться Богу или устраивать круиз на борту одной из яхт, курсирующих по водам среднеевропейских озер. Все эти процедуры были ему не по вкусу прежде всего потому, что следующим утром в нем пробудилось сознание совершенно свободного человека. Еще сильнее отросшая, спутанная и липкая борода, мешающая даже глаза открыть и вредная для корпоративных дел, казалось, породила в сопротивляющемся его организме некую компенсаторную реакцию. И, подобно тому, как в слепых людях открывается способность усиленного чувствования вплоть до ясновидения, болезнь бороды в Альфреде Борге открыла способность острее чувствовать угрозы своему существованию.

Думы его были прерваны отчаянным визгом светлоусого Люциуса, который, кажется, заприметил в бороде какую-то особо соблазнительную зверушку – возможно, застрявшую там с предыдущего вечера летучую мышь.

Рефлекторным движением Альфред, находясь еще в лежащем положении, ловко перехватил кота в полете и тем самым защитил от него источник всех своих бед. Однако почистить бороду все же надо было, и Альфред воспользовался для этого полученным вчера внушительным инструментарием.

В тот день впервые за 27 лет Альфред не побрился. Борода уже целиком закрывала его лицо; в районе глаз оставались две небольшие щелки, которых было вполне достаточно для зрения. Дышать приходилось медленно, но легкие приспособились к новому биоритму.

Превратившись в существо отторгнутое, малопривлекательное, не имеющее никаких обязательств и не приносящее никакой общественной пользы, он напоминал самому себе воплощение давно забытых людьми его круга народных мифов о нелюдимых хранителях природы, духах непроходимого леса и недоступных пустошей, лешего, который выглядывает из-за русского сугроба, провожая невыносимым взглядом заблудившихся мальчиков и девочек.

И странное дело: отражение в зеркале впервые за 27 лет не казалось Альфреду Боргу обманчивым и подозрительным; рисуя образ покрытого влажной щетиной неведомого зверя, оно в то же время позволяло угадать, что где-то в глубине, под толстым слоем жестких вьющихся волосков, как под железной маской, скрыто лицо человека, который не боится своего заточения, который пытается делать лишь то же самое, что и другие – свободно дышать полной грудью, – и который не желает уходить из мира только из-за несоответствия ожиданиям ассамблеи голосов, звучавших вчера в полумраке конференц-зала так же чуждо и неясно, будто они обращались к нему на совершенно непонятном языке.

 

 

10.

В первый свободный день Альфред Борг долго и бесцельно прогуливался по городским предместьям, не опасаясь оказаться в гуще безбородых людей, среди которых для него больше не было ни коллег, ни сородичей.

Вернулся домой он очень поздно и так устал, что не стал даже раздеваться, а только подбросил коту пару яиц и насыпал корму. Даже прием ванны последнее время превратился для него в серьезное испытание, ибо борода его впитывала почти неограниченное количество воды и сохла затем на протяжении долгих часов, а ощущение постоянной влаги на лице было жестоким напоминанием о болезни.

По привычке войдя в ванную, Альфред увидел мрачный силуэт, отражающийся в зеркальце, все так же, как раньше, игриво предлагающем свои услуги. Повинуясь первому импульсу, он ударил тяжелым кулаком по отражению, и зеркальце разбилось на тысячу злобно поблескивающих осколков. Где-то в далеком углу испуганно взвизгнул кот, но Альфред прямиком отправился в спальню и изнуренно упал на кровать.

Не успел он лечь и расслабиться, как в дверь раздался странный стук: такого стука в дверь Альфред не слышал никогда в своей жизни, в нем было что-то заговорщицкое и таинственное.

Открыв дверь, Альфред увидел на пороге другого бородатого мужчину. У него была огромная борода, из которой раздавались писклявые звуки, блестящие глаза и лицо не среднеевропейской национальности.

Они познакомились в дверях, а затем Альфред пустил гостя к себе в квартиру – он пошел на это в первый раз в жизни, как почти и на все остальное в этот необычайный день.

Оказалось, что его новый знакомый слонялся без дела и без крыши над головой по белу свету, подбирал объедки, запускал хлопушки и файеры посреди ночи, устраивал ловушки для полиции, когда она приходила с проверками на вокзалы, станции и прочие ночлежки, разводил летучих мышей в бороде…

Отдохнув до утра, они отправились на станцию Шампентрюффель. Странно было идти мимо тихих, сосредоточенных утренних людей, стремящихся серой струей к месту работы, в то время как сам Альфред и его новый знакомый, Барон Фридрих, независимой и свободной походкой – возможно, чересчур свободной, но тем не менее весьма аристократичной – двигались мимо них, устанавливая недоступные простому наблюдателю логические закономерности.

– Видишь эту женщину в красных штанах? Она идет быстрее всех, потому что опаздывает; но дело в том, что она не умеет опаздывать, поэтому из-за нее вынужден опаздывать вон тот мужчина в красном автомобиле, уступающий ей дорогу, а вслед за ним все его дети, которых он не успеет отвезти вовремя в школу, и его жена, которая решит ехать на другом автомобиле и поэтому будет ехать очень медленно, опасаясь каждую минуту попасть в аварию. А все ради чего? Ради того, чтобы попасть в одну из этих ваших тухлых контор, подписать несколько чужих бумажек и получить несколько подписей к своим – и еще, как это у вас там, разослать эти ваши электронные письма…

– А у тебя никогда не было компьютера? – спросил Альфред и вдруг пожалел, но не нашел способа скорректировать свой вопрос.

– У меня нет ни компьютера, ни интернета – зачем мне все это? Я просто живу.

Как бы в доказательство этого Барон остановился и достал из большого заплечного мешка старую, компактную магнитолу и начал ловить иностранное, несреднеевропейское радио.

И тогда Альфред, еще не понимая слов, впервые услышал глубокий, патетический голос диктора, который так ему понравился:

«Говорит Москвабад!..»

Какое-то время они шли молча, и перед ними вставало влажное восточное солнце, и чудилось Альфреду Боргу, что в солнце этом сгорают миллионы алых парусов, брошенных на произвол судьбы жестокими ветрами капитализма.

 

11.

Барон жил не один, а небольшой общиной сородичей, и всех их тянуло на восток, откуда когда-то прибыли они вместе со своими гонимыми родителями, чтобы играть в игру блаженного беженства и бесконечного преодоления границ. Они и забыли уже, что такого грозного стряслось в жизни их старших вожатых, что было первопричиной грандиозного исхода, но по-прежнему преследовала их одна и та же неотступная мысль о возвращении на родину.

Было приятно идти, куда глаза глядят, болтая о лжеправде и постправде, правде глубинной и фейковой, отраженной в зеркалах и снящейся во сне, в то время как ручные голуби Барона, теснящиеся в небольшой клетке и погруженные на музыкально поскрипывавшую телегу, ворковали о чем-то своем, голубином и небесно-голубом.

Иногда они сами не замечали, как, увидев вдали огни еще одного, пока еще нового, величественного и столь желанного города, они переходили на бег, пересекали бесконечные серебристые нитки железных дорог, форсировали на плотах из автомобильных шин вымощенные красивым кирпичом индустриальные каналы, прорывались сквозь взорванные в ходе протестов предместья уже не совсем среднеевропейских городов и – в самых радостных, исключительно редких случаях – встречали на своем пути долгожданный знак, не с вечно лгущего звездного неба, где ярко блиставшая среднеевропейская медведица обретала время от времени личину русского медведя, а прямо из рыхлой почвы, мятой миллионами ног и копыт. Они могли встретить, например, пару одиноких русских березок, упорно отражающих от себя всю окружающую реальность, никак не способных с ней слиться, или парковую аллею с рассаженными на ней неведомо почему восточными пальмами, напоминавшими о Вифлееме и Бейруте, роде и корне… И все чаще гулявшие там смуглые проститутки, пахнущие луком, торгуясь, начинали называть Альфреда Эль-Фаридом.

 

12.

Альфред громко, громко смеялся, но недалекому человеку, не разглядевшему дьявольские искры в его совсем сузившихся, скукожившихся под напором бороды глазках, могло показаться, что он испытывает агонию муки, а не наслаждения, что щекочут его не хвостики мелких и невинных обитателей этой бескрайней бороды, а некий страшный паразит, физически или ментально разрушающий того крепкого и сильного человека, каким являлся Альфред Борг.

Он был безумно рад, что Барон познакомил его с миниатюрной зеленоглазой Зельдой, любившей тихо сидеть у костра, и толстой, матерой Розамундой, любившей сравнивать свою любовь к «кушаньям» с экстравагантными вкусами известных писателей.

– А ты знаешь, Зельда, что Толстой означает по-русски? – спрашивала она с поучительным видом. – Это означает: «толстый»!

– Я так и думала, что автор всех этих огромных книг должен быть жутко толстым! – соглашалась Зельда, мечтательно глядя в огонь. И если ночью от нее веяло запахом всепожирающего пекла, то днем вокруг нее была более мягкая аура обыкновенного голубиного помета.

– Да не смотри ты так долго на пламя, красотка Зельда! – пенял ей Герцог Гюнтер, еще один мужественный рыцарь без определенного места жительства. – Совсем глаза свои красивые испортишь…

– А пусть их испорчу – не хочу я на мир смотреть, уродливое все! – отвечала Зельда.

То было давно и прочно поселившееся в ее сердце чувство, которое после нескольких лет внутренней борьбы позволило ей смотреть на окружающее без грусти и негодования, с безразличием человека, знавшего и счастье, и горе в неизмеримо огромных, нечеловеческих размерах.

И Зельда спокойно переводила глаза на Альфреда, который обычно этого не замечал. И тогда все четверо вновь погружались в дрему в отсветах огня из жестяных обугленных бочек, который не унимался и ярился где-то в раскаленной вулканической глубине. И не унимался он до той поры, пока город, отчаявшись найти разгадку зеленых глаз и огненных бликов, бессмысленных понедельников и изнурительных вторников, не откладывал свое серебряное зеркальце, свою хрупкую луну, бессильно погружаясь в сон, переходя от одних отражений к другим, забывая одни подсказки и вспоминая другие.

И тогда огненные бочки вздыхали спокойно, подмигивали друг другу в последний раз и гасли.