Товарищеский волейбольный матч между командами жен дипломатов и сотрудниц посольства СССР в Афганистане был в самом разгаре, когда центральная блокирующая, Рита, почувствовала легкое недомогание. Решив, что причиной является палящее кабульское солнце, она подала знак тренеру, чтобы ее временно подменили. Рита села на скамейку запасных, выпила немного воды со льдом, попыталась восстановить дыхание, но состояние ее с каждой секундой лишь ухудшалось.

Срочно вызвали палочку-выручалочку – посольского доктора Срапионыча, всеобщего любимца, великого диагноста и филантропа, в любое время дня и ночи с готовностью приходившего на помощь не только сотрудникам посольства и членам их семей, но и местным жителям этой не самой благополучной в медицинском аспекте восточной страны.

Срапионыч достал свою видавшую виды допотопную слуховую трубочку, где-то постучал, что-то послушал, где-то пощупал, посчитал пульс и, прокашлявшись, задал свой сакраментальный вопрос:

– Как же вы, милочка, докатились до жизни такой?

Рита, с рождения лишенная чувства юмора, уловила, однако, какой-то подвох и, решив, что ее подозревают в принятии алкоголя, на всякий случай улыбнувшись, ответила, что не пила, не пьет и это дело вообще не уважает.

Глаза Срапионыча как-то странно округлились:

– Еще бы ты и пила на пятом месяце!

– Доктор, сейчас четвертый месяц, апрель, – возразила скрупулезная Рита.

– Короче, милочка, здесь не до шуток, и как бы ни была вам, дорогая моя, важна эта игра, этот … м-м-м… волейбол, я не позволю рисковать жизнью будущего ребенка, – выдал Срапионыч, теряя остатки самообладания. – Никаких тренировок, никаких тяжестей, строгий питьевой и пищевой режим, и немедленно на учет в госпиталь!

Тут до Риты стало доходить, что ее, оказывается, подозревают вовсе не в алкоголизме, а в беременности.

– Что? Не может быть! Мне нельзя рожать! У меня этот, как его, м-м-м… митральный клапан, и еще врожденный порок сердца! Я ж чуть не умерла, когда Леночку рожала, и вообще…

– Что вообще?! – перебил ее Срапионыч. – Сколько времени не было менструации?

– Дык, я думала, это перебои… У меня так бывает…

Неверующий Срапионыч, коммунист и истовый атеист, неумело, но с чувством перекрестился, а Рите посоветовал молиться, чтобы с плодом все было в порядке и обошлось без патологий.

Спустя четыре месяца знойным августовским вечером на свет благополучно появилась Соня.

Трехлетняя сестра, Леночка, приняла нового члена семьи как долгожданный подарок, с первого дня окружив малышку заботой и любовью. Но поскольку девочкой она была субтильной, болезненной и с поразительной регулярностью подхватывала инфекции и вирусы, кишмя кишевшие в знойном кабульском воздухе, повозиться с сестренкой ей позволяли не так уж и часто.

Буквально через неделю после родов у Риты пропало грудное молоко, что вкупе с ненормированным рабочим днем мужа и отсутствием каких бы то ни было тетушек, бабушек и дедушек лишь усугубило ситуацию. И Рита сама бы ни за что не справилась, если бы не Татьяна.

Эта дородная, мягкая в движениях, интеллигентная и сердобольная женщина, работавшая ответственным секретарем у какой-то большой посольской шишки, стала для семьи настоящим спасением. Татьяна охотно приходила на помощь по первому зову, нянчила Сонечку, сюсюкала и восхищалась, выплескивая на малышку всю свою нерастраченную материнскую нежность, а Соня отвечала ей полнейшей взаимностью. Впрочем, этому жизнерадостному ребенку каким-то волшебным образом удавалось завоевывать сердца практически всех посольских, начиная с бача – наемных афганских рабочих – и заканчивая папиными коллегами. Соня росла дочерью полка (вернее, посольства), которую любили и нещадно баловали, щедро одаривая всякими лакомствами и игрушками.

Когда срок шестилетней зарубежной командировки папы подходил к концу, Лена заболела желтухой. Татьяна, которая тоже уже паковала чемоданы, предложила на первое время забрать Соню к себе в Москву.

– Риточка, когда опасность заражения пройдет и вы на новом месте обустроитесь, я возьму отпуск и сама привезу Сонечку куда скажете. Ребенку у нас с Марьиванной будет безопаснее и надежнее. Ни о чем не переживайте, чадо будет в полном ажуре.

На размышления было всего ничего, и на семейном совете было принято оперативное решение согласиться с убедительными и рациональными доводами Татьяны, которая своей мягкой дипломатической силой и логикой могла уломать Захир-шаха отказаться от ислама и принять славянское язычество.

Так Соня оказалась в Москве и начала свою новую жизнь в семье сестер Ивановых.

А тем временем щедрая на сюрпризы Лена продолжала обогащать медицинскую науку новой симптоматикой. Желтуха дала осложнение в виде косоглазия, и с подачи Татьяны Лену было решено продиагностировать в московской Морозовской больнице, где молодая амбициозная докторша по фамилии Бляхер взялась за так называемое консервативное, но при этом крайне прогрессивное лечение, решив заодно проверить свой безоперационный способ коррекции зрения. Поскольку лечение предполагало ежеквартальные корректирующие процедуры, пребывание Сони в Москве было решено продлить до полного разрешения проблемы.

Когда папа, недавно получивший внеочередное воинское звание капитана, привез Лену в Москву на заключительный офтальмологический сеанс, Соне было уже почти шесть лет.

Сестры Ивановы жили недалеко от парка Сокольники в избе-дуплексе вместе с “коммунальными” соседями бабой Пашей и ее сыном, дядей Колей, удивительным образом совмещавшим какой-то высокий государственный пост с умением напиваться в полный хлам с парковыми алкоголиками, аргументируя свое асоциальное поведение необходимостью быть ближе к народу.

Баба Паша была коммунисткой старой закалки, бдела днем и ночью, несмотря на свои почтенные годы обладала острым слухом, аналитическим умом и умением раскрывать самые невероятные бытовые висяки, начиная с выявления огородных грабителей и заканчивая разоблачением семейных измен.

Едва завидев товарища капитана, и слегка ошеломленная его новым, с иголочки, кителем с отполированными до самоварного блеска звездочками, баба Паша пригласила Палыча на “шурьезный ражговор”.

– Палыч, шпашай Шоню! – начала она полушепотом, шепелявя и стуча вставными челюстями. – Они не отдадуть ребенка. Шама шлышала, как Татьяна Никитишне говорила, што как ребенок в школу пойдеть, так и шам шабой останется ихним, и фамилию они швою ей дадуть. У них вежде вше шхвачено. Я жнаю. Шейчаш и с шешти лет в школу-то беруть. Жаберуть. Шпашай ребенка! – шипела она взволнованно.

Палыч внимательно выслушал бабу Пашу, улыбнулся, приобнял ее, поблагодарил за бдительность и пообещал, что непременно примет во внимание оперативную информацию агента БП, попросив соблюдать полную секретность и конспирацию. Баба Паша сделала безуспешную попытку вытянуться в струнку, отсалютовать и поклясться в служении СССР и КПСС, но вместо этого подняла руки вверх типа “хенде хох” и крякнула, до колик рассмешив молодого папашу.

Но на самом деле Палычу было вовсе не до смеха. Соню он так и так собирался забирать, но тут на первый план выходили оперативность и такт.

Нужно было “шурьежно” обмозговать полученный от бабы Паши сигнал и выработать план дальнейших действий. Он сел на крыльцо и закурил, исподлобья наблюдая за весело играющими во дворе дочурками. “Какие они разные, – подумал он. – Прямо наглядная демонстрация диалектического закона единства и борьбы противоположностей”.

– Дочурки! Гулять!

Волшебное слово, означавшее многочасовой поход с невероятными событиями, сюрпризами, непредсказуемыми сменами маршрутов, находками сокровищ и всякими чудесами, подействовало магически, и через минуту Соня и Лена уже стояли перед папой, всем своим светящимся видом показывая готовность к подвигу.

– Давайте сегодня поиграем в “Раз-два-три”, – начал Палыч реализовывать свой план, как только они вошли в лесопарк. – Я буду говорить первую фразу рассказа, а вы по очереди продолжите. Сначала Лена, потом Соня.

– Давай! – хором радостно поддержали идею девочки, еле успевая за широким, уверенным шагом отца.

– Жил-был мальчик Кузя. Он всегда был прилежным, но однажды ослушался маму и…

– Мама его поругала, – быстро и вполне логично продолжила Лена.

Палыч вопросительно посмотрел на Соню.

– …и поставила его в угол. А знаааити, там сидел талакан, но не обычный, а волшебный, лазговаливающий. И Кузя поплосил талакана, чтобы мама больше никогда не наказывала его. А талакан пошевелил своими жуткими усами, чихнул, пукнул и исчез. И слазу плишла мама и поцеловала Кузю в волосы, – выдала Соня свою версию продолжения истории.

Палыч расхохотался, обнял дочурку и тоже поцеловал ее “в волосы”.

– Соня и Лена вместе полетят к маме, – начал он новый и самый важный раунд игры, – еээээсли?..

– …будет летная погода, – выстрелила Лена свою очередную рациональную версию, демонстрируя эрудицию и владение темой.

– А если не будет полетной погоды, то папа купит Соне волшебный класный валасапед с клылышками и они полетят к маме на нем, – продолжила Соня и задумчиво посмотрела в безоблачное московское небо, лоскутами просвечивающее сквозь деревья густого сокольнического леса.

– Очень хорошо, – сказал папа. – Значит, прямо сейчас едем в Детский мир покупать “красный валасапед”…

Спустя три дня самолет уносил в своем ненасытном чреве последнюю надежду московских сестер на собственное счастье, на насыщенную, непредсказуемую, бурную и полную забот о любимом чаде жизнь, а Соня, прильнув к иллюминатору, замерев и притихнув, смотрела в пустоту. Она вдруг ярко и четко, во всех подробностях вспомнила, как тетя Таня разрывала на лоскуты свое ситцевое платье, чтобы сшить из него игрушечный гамак для Сониного клоуна. Соня отчетливо услышала треск ткани в мелкий сине-зеленый набивной рисунок, увидела разлетающиеся в лучах косого утреннего света пылинки, и непонятная взрослая слеза, похожая на каплю слепого летнего дождя, предательски потекла по ее еще улыбающемуся лицу.

Самолет бессовестно и решительно разрезал небо на “до” и “после”, а в багажном отделении поблескивал и позвякивал новенький красный “валасапед” с крылышками.