Когда я узнал про его существование? Лет в десять? Где-то так, может даже и раньше.

Долгие летние вечера в бабушкиной деревне были полны армянской историей, изливающейся широким половодьем со страниц драгоценных книг, выуженных из недр старинного комода. Я зачитывался на ночь жадно, взахлеб, встречал с их героями первых петухов и утреннее коровье многоголосье, совершенно не считаясь с робкими попытками бабушки настоять если не на режиме, то хотя бы на его жалком подобии. В одной из них, в “Геворге Марзпетуни”, и появился он, уже под самый занавес – односложный, неброский, с суровой лаконичностью горца, опоясанный каменной стеной.

Карс.

Его выбрал своей новой столицей брат Ашота Железного, Аббас Багратуни, воздав должное его неприступности. Так было написано в книге, таким я его и представил – фэнтезийной твердыней на высокой скале, в клубящихся сиреневых тучах, разрываемых сполохами молний, с парящими над ней орлами.

Потом были другие книги, были карты Русско-Турецких войн, где я, то волонтером, то диковатым фидаином, штурмовал Карскую крепость плечом к плечу с Паскевичем и сдавал ее после Крымского фиаско, снова брал с Лорис-Меликовым и владел, аж до самого семнадцатого года. А дальше все размывалось в тумане. Про дальнейшее, – Первую Республику и Советизацию – прочитать было негде, а то, что было доступно, представляло собой отвратительный суррогат из противоречивых эпизодов, густо замешанных на совковой идеологии.

Потом, конечно, прочитал. Стоили многие знания тех многих печалей? Не знаю, не уверен. Был стыд, было недоумение – как, почему? Почему, имея все возможности для обороны неприступной по тем временам твердыни, отдают ее без боя дважды? Почему бросают десятки тысяч мирных людей на погибель? Почему то, что через месяц явилось миру в Сардарапате и Апаране, не случилось еще там, на дальних рубежах? Почему то же повторилось еще раз, через два года? Стыд Мазманяна в моем сознании багровым саваном покрывал все, что было связано с Карсом тех лет.
И вот сегодня он передо мной. Он ли?

Что в нем от столицы Багратуни, что от армянского города конца позапрошлого века? Увижу ли следы ушедших, отзвуки их погибшего мира, эхо утраченных надежд, на время ли, навсегда ли, а может, уже ничто не тронет в курдско-турецком новоделе струн моей души? Волнуюсь, словно перед первым свиданием – ведь первый армянский город на нашем пути! Какой армянский, господи? Может ли быть армянским город без единого армянина?

А курдская гостиница, словно спеша рассеять мои опасения, развесила по стенам наши храмы в масле.
Вот Ани, вот Ахтамар, и Карскую Святых Апостолов легко узнать. Да и то верно, что же им вешать, чем еще удивлять посетителей? Ну не курдскими же кочевьями? Все, что есть прекрасного на этой земле, создавалось армянами. Нет их? Пусть. Но храмы-то, храмы – вот они! Опоганенные, переделанные, полуразрушенные, но всё равно наши. А сегодня уже курды гордятся тем, что создали уничтоженные ими же хозяева этих земель.
Автобус подбросил нас аж к самому подножью холма, на котором высится крепость.

Там, у подножья, зашоренная лесами, обернутая синей рваниной, натянутой на колышки – она, церковь Святых Апостолов, как курды называют – Кумбет, символ Карса. Или один из… Второй тут же, на холме, с кумачовым полотнищем на ветру, но о нем позже.

Храм-аскет, храм-воин – он знал лучшие времена, когда еще меж щелей серой базальтовой кладки не прорывались зеленые ростки, а конус купола, венчающий, словно шлем всю композицию, еще не осыпался. Воин укрощен, обезоружен, томится в клетке из деревянных лесов, смотрит на нас с молчаливым упреком, с немой мольбой. Что мы можем, брат? Чем облегчим твою участь? Мы и сами – вороватые гости в прихожей фамильного дома. Но тебе стократ хуже. Ты неподвижен, ты врос в эту землю фундаментом, и так и стоишь уже сотни лет. Ты видел все. Сегодня обнесли тебя уродской стеной с луковками, окружили мечетями да минаретами. Этого мало – они сняли с тебя скальп под предлогом реконструкции, и теперь вместо серого базальта кровли тебя венчает позорный белесый ночной колпак, на который они, словно в издевку, натягивают вопиюще неуместную облицовку из розового туфа. Нам даже не подступиться к тебе, не войти под твою сень. Так и бродим тоскливым броуновским по периметру, бросая сочувственные взгляды, словно на больного льва, томящегося в тесной клетке захудалого зоопарка.

Брусчатая дорога под ногами потянулась в гору, к крепости. Здесь, по склонам холма до самого подножья стен, да еще по берегам реки располагались бывшие армянские кварталы. Сейчас тут какие-то убогие сараи да старые развалины, осколки раньшего времени. Людей нет. А ведь именно тут, в этих кварталах, поближе к неприступной твердыне, последней надежде, наверняка прятались немногие карсцы, не убежавшие со всеми. Вот из этой обгрызенной арки с тоской смотрели на спускаемый с крепостной стены армянский стяг чьи-то слезящиеся глаза. А вот там, где сейчас высится кучка неотесанных камней, прятались, наверное, чьи-то потерянные в суматохе дети. Смотрели большими бархатными глазами на зарево пожаров, бушующих окрест, внимали крикам ликующей орды, что грабила опустевший город.

Ну хватит! Довольно грызть себя духами неупокоенных жертв! Иди уже, как все, фоткай до посинения, благо аппарат у тебя навороченный. Что ты все ешь себя поедом призраками былых веков? Все, все, иду, догоняю ушедших вперед, не забывая отщелкать положенные кадры.
Вошли в крепость. Большая обзорная площадка с платным биноклем, старая пушка карманного калибра. За спиной, чуть правее – бастион с флагом по-над ним и какой-то бравурной турецкой надписью. Влево припаркованы машины, огни, навес шатром. То ли кафе, то ли пивная, с притулившейся на задворках будочкой сувениров.

Город как на ладони.

От крепости вдаль, к голым окружающим холмам, через жилые кварталы бежит проспект, весь в огнях и вечерней иллюминации. Пестрый городской ковер, распластанный под крепостью, то там, то здесь протыкают иглы минаретов. Над холмами, в темнеющем вечернем небе зависла почти полная луна. Клетка с узником-храмом совсем близко. Река, перепоясанная старым арочным мостом справа, огибает крепостной холм, отделяя от него городские кварталы. У моста, по обе стороны от реки – какие-то купола полусферами. Дальше города нет, лишь каменистый холм да развалины армянских кварталов.

Оставляю наших ребят на обзорной площадке, где они с упоением фоткаются, иду к главному бастиону, над которым развевается кумачовый стяг. К нему не подобраться, можно лишь подняться на одну из стен, где-то на треть ее высоты – там неширокий выступ огибает весь периметр стены. Взбираюсь на него, ползу насколько можно выше и встаю там, прижавшись спиной к нагретым за день базальтовым блокам. Вечерние тени постепенно сгущаются, лицо холодит ветер. Закрываю глаза. Тишина. Покой. Который час? Около девяти?

В девять вечера 30 октября 1920 года в Карс вошли части Кязым Зейрека. Дым пожаров объял опустевший город. Еще не поздно было ударить по врагу всей мощью гарнизона, вымотать в уличных боях, накрыть сверху артиллерией. Еще не поздно… Но кому? Солдаты разбежались, приказы игнорировались, разложившиеся части не способны были не только на контрудар, они даже открыть огонь по врагу побоялись. Позор. Обжигающий стыд. Ужас предстоящей гибели народа… Что бушевало в душе Мазманяна? Какая сила заставила его застрелиться перед безмолвным строем солдат, так и не зарядивших хоть одну из имеющихся сотен пушек? Частицу этого ужаса вековой давности, впитавшегося в камни, я ощущаю сейчас взмокшей спиной, прижатой к стене.

Спустились вниз, к мосту уже в темноте. Старые мусульманские бани под полушариями куполов по берегам, кафешка с тусклой иллюминацией, каменные арки старого моста – все накрывал тяжелый смрад бытовых отходов, разящий от воды. Река гнила, воняла нечистотами последнюю сотню лет, словно сам город, убитый век назад, разлагался под стенами плененной крепости, оскверненного храма.

Было еще утро, были останки дома Чаренца…

Или не совсем его? Кто-то сказал – настоящий не там, а повыше по склону. Да какая теперь-то разница? Все старые армянские дома тут на одно лицо, как узники концлагеря – полуразваленные, захламленные, заплеванные, лишь полунамеком угадываешь былое их благолепие. Пусть будет этот, при дороге, его хотя бы фоткать проще.

Ребята просят снять их на фоне крепости, потом предлагают и мне. Не хочу ли запечатлеться? Честно? Нет. И на фоне развалин Чаренцева дома не хочу. И на фоне церкви… Я вообще не хочу на фоне. Со своим сытым, благополучным лицом, бородой испаньолкой, джинсами и японским фотоаппаратом я чудовищно неуместен на фоне трагедии Карса, в тяжелой атмосфере его постмортального бытия. Не надо, ребята, спасибо. Вы фоткайтесь, фоткайтесь, я не про вас. Я про себя, про своих тараканов.

А я-то, дурак, надеялся, что будет легче. Проще, думал, все будет…