Когда Соне исполнилось три года, она переехала жить в Москву к тете Тане и тете Маше. Сестры Ивановы не дождались с войны своих женихов, всю жизнь хранили им верность, так и не вышли замуж и добросовестно служили Советской Отчизне: тетя Таня – секретарем у большого шишки, а тетя Маша в КБ каких-то секретных космических лучей.

Вечерами гостеприимная веранда Ивановых превращалась в женский клуб с огромным самоваром, возвышавшимся на большом круглом столе, уставленном китайским фарфоровым сервизом со звонкими, почти прозрачными чашками, домашними вареньями, бонбоньерками, вазочками с карамельками и всякими другими вкусняшками. “Чаевничанья” сопровождались неторопливыми разговорами и рассказами-исповедями подруг, знакомых, родственниц и соседок о своем, о девичьем, о затаенном.

Ближе к десяти вечера Соню обычно ставили на табурет и она самозабвенно читала наизусть стихи и поэтические сказки Корнея Чуковского из красочной книжки, которую ей подарили в день трехлетия.

“Ребенок”, как ее нежно называла тетя Таня, безжалостно картавя, артистично и воодушевленно декламировал “Талаканище”, “Мойдодыла”, “Клокодила” и “Балмалея”, за что Соню нещадно баловали и щедро одаривали гостинцами, пополнявшими видавшую виды и неистощимую, как бочка Данаид, большую жестяную коробку из-под гэдээровских печений. После этого Ребенка обычно отправляли на боковую в уютную спальню с фигурками из слоновой кости, веерами и особым, ни с чем не сравнимым запахом восточных благовоний, а женские откровения продолжались до глубокой ночи и до последней капли чая, постепенно трансформируясь в убаюкивающий звуковой фон, который вызывал у Сони чудны́е цветные сновидения с многочисленными персонажами из непонятной взрослой жизни.

В один из таких чайных вечеров Соня вдруг обнаружила, что вся книжка Чуковского продекламирована ею до последней буквы, и, чтобы не повторяться, она встала на табурет и выдала приблизительно следующее:

“А вы знаитииии, мой муз Боля вцела снова плисол домой под сафэ. Я ему говолю: “Ты сто, опять нализался?” – а он дазе не слысыт. Так лег на клавать и задлых. Мне, знаитиии, Клавдия сказала, сто если ему давать по утлам чай из лавловово листа, то он водку пить пелестанет. Я влоде как сделала, дала ему, а он хлясть, и цай водкой запил, и спасибо сказал за классную закуску. Ну, я не могу, Татьяна, дазе не знаю, сто и делать”…

Тетя Таня от неожиданности, что обращаются именно к ней, прямо вздрогнула, как будто очнулась, и стала панически оглядываться по сторонам, по обыкновению ища поддержки у Марьиванны.

А та уже тряслась в приступе беззвучного истерического хохота. Капельки пота, стекавшие с ее высокого бетховенского лба, смешиваясь со слезами, зловеще поблескивали на щеках в свете тусклой лампочки.

Поняв, что ее миссия может считаться успешно завершенной, Соня, как всегда, раскланялась и присела в глубоком реверансе в ожидании гостинцев и поцелуйчиков на сон грядущий.

Однако на этот раз финал оказался несколько иным. Минутное замешательство, паутинкой повисшее в воздухе, сменилось групповым приступом оглушительного женского хохота, перемежающегося криками “О Гhосподи!”, “Чертенок”, “Партизанка”, “Шельма” и странными хлюпающими звуками, которые, как оказалось, доносились из-под столешницы и были результатом того, что женщины неистово хлопали себя ладонями по ляжкам…

Как бы то ни было, но именно эти странные звуки стали первыми аплодисментами в жизни Сони.

Надо сказать, что Соне абсолютно не подходило ее имя. С самого детства она была ребенком подвижным, просыпалась ни свет ни заря и сразу, без предисловий, подготовок и раскачиваний, начинала развивать бурную деятельность: придумывала всякие игры, строила замки из многочисленных китайских диванных подушечек, копала какие-то тоннели в московском дворике в поисках “подмосковья” и заваливала бесконечными вопросами тетушек, соседей и даже дворовую любимицу, овчарку Дани. Какая уж тут Соня! Недолго мудрствуя, сосед, дядя Коля, переиначил имя Соня в Ясон, отдавая должное не только неуемному темпераменту и находчивости девочки, но и ее кавказским корням. Это меткое прозвище со временем стало ее вторым я, ее альтер эго, в какой-то мере предопределив Сонину карьеру, немаловажное место в которой заняло изучение древнегреческой мифологии и литературы.

Впрочем, карьера как таковая, в классическом ее понимании, Соню-Ясоню никогда особенно не интересовала. Она бесстрашно и радикально меняла сферы деятельности, в каждом своем занятии пытаясь найти истину, познать себя, а заодно и мир.

Однажды Соню попросили написать небольшой рассказ-исповедь и выступить с этим откровением на каком-то закрытом мероприятии, посвященном любви и организованном то ли обществом анонимных сантехников, то ли организацией по борьбе с изменами родине (Соня так и не разобралась до конца). “А почему бы и нет”, – подумала Ясон, падкая до всяких авантюр…

Видавший виды и страны рюкзак, термос с кофе, парочка любимых с детства конфет “Коровка”, фляжка с коньяком, блокнот, простой карандаш, швейцарский перочинный ножик, приобретенный во время поездки на конференцию в Цюрих, – вот все, что понадобилось для “выхаживания” идеи рассказа. Встав по обыкновению на рассвете, Соня отправилась думать пешком и вернулась вечером с готовым рассказом.

Быстренько набрав текст на компьютере, она перечитала его для себя вслух с выражением и отправила по электронной почте организаторам на утверждение. Мгновенно полученный “одобрямс” сопровождался подробным планом ее дальнейших действий с адресом места проведения мероприятия, графиком репетиций и прочими деталями. Вконец обленившаяся на фрилансовых харчах, Соня бегло ознакомилась с посланием и благополучно забыла о нем, с головой погрузившись в политическую борьбу, развернувшуюся на почве предстоящих выборов мэра города, традиционно сопровождающихся подкупом избирателей и щедрыми обещаниями внезапно подобревших и одемократившихся претендентов на хлебный пост.

За день до мероприятия организаторам удалось-таки раздобыть номер мобильника Сони, которую их еле сдерживаемая ярость заставила подчиниться и пообещать появиться хотя бы на генеральном прогоне, за два часа до выступления.

Исполнив свой гражданский долг и проголосовав за самого оппозиционного из имеющихся в списке кандидатов, Соня неторопливо отправилась по указанному в инструкциях адресу, прошла в помещение и обомлела. Это был роскошный зрительный зал со сценой, оснащенной по последнему слову осветительной техники… Не думала Соня, что все так серьезно и что ей придется читать текст перед огромной аудиторией. Более того, как выяснилось, выступать надо было без шпаргалок, по памяти. Это известие застигло Соню врасплох и повергло ее в легкое замешательство, поскольку из всего написанного она знала наизусть только название… Предстоящая очевидность публичного провала нисколько не радовала Ясон, и она по обыкновению решила пройтись, чтобы “вы́ходить” идею спасения ситуации пешком. Фойе кишело взволнованными участниками, атмосфера была наэлектризована до предела, и все наперебой нервно повторяли свои тексты…

Место проведения мероприятия располагалось недалеко от альма-матер Сони, и ей вдруг мучительно захотелось зайти в здание института, чтобы немного поностальгировать. А почему бы и нет, черт возьми! Спустя пару минут она уже сидела за своей партой, с головой погрузившись в густые, яркие, осязаемые картинки из прошлого. Соня четко вспомнила, как сдавала здесь экзамен по истории КПСС, бессовестно импровизируя на пустом месте, и решение пришло само собой. Размашисто написав на доске послание потомкам “Не сдавайтесь! Ни-ког-да!”, Соня пошла выступать. “Пан или пропан”, как любила говорить тетя Маша.

13-й порядковый номер только раззадорил Соню, которая, взяв в руки распечатанный на листах формата А4 текст, дерзко и решительно взлетела на сцену. Ослепленная освещением и немного ошеломленная, Соня начала свою речь, не имея ни малейшего понятия, о чем будет говорить. За режиссерским пультом сидела корпулентная дама лет 50 со строгим осуждающим взглядом и резкой птичьей моторикой. Мадам зашипела на Соню, жестами указывая на ложу с высокими гостями и требуя немедленно убрать шпаргалку, но было слишком поздно.

– Здравствуйте, ребятки, – выдала Соня свою первую фразу. Уставшие от дюжины заученных театрализованных речей, зрители одобрительно зашумели.

– Знаете, должна признаться, что я являюсь меньшинством (гул удивления в зале)… Дело в том, что я очень люблю ленивых людей. Говорят, что был один известный главарь банды, который никогда не заморачивался с пересчетом награбленного, предпочитая узнавать точную сумму из новостей и лишь после этого делил куш среди членов ОПГ. А если серьезно, то именно ленивые люди придумали стиральные машины, компьютеры, блендеры, автомобили, и технический прогресс с уверенностью можно назвать их заслугой.

Я являюсь меньшинством, ребятки! Потому что я против кандидатуры мэра города – вора и преступника. И сегодня утром я проголосовала за оппозиционера, отказавшись от взятки в 20 долларов. Я меньшинство, потому что не желаю подчиняться воле режиссера, несмотря на то что ничего не имею лично против нее. Я меньшинство, потому что все вы здесь молодые, а мне уже скоро 53. И я меньшинство, потому что мне не страшно быть меньшинством. Напротив, я считаю это огромной привилегией и большой честью.

К чему это я?.. М-м-м. Я тут написала рассказ, в котором описываю свои любовные переживания, но я поленилась выучить его наизусть, как этого требует регламент…

В зале воцарилась тишина. Народ то ли приуныл, то ли задумался…

– Сначала я хотела рассказать вам о том, как полюбила в первый, а может быть и в последний раз, и сдобрила текст стихами и прочими литературными экзерсисами. Но потом я подумала, что Бог с ними, с моими переживаниями. Гораздо важнее, что мы все сегодня собрались вместе. И гораздо важнее, что я Вас всех люблю. Просто спасибо за то, что вы меня выслушали, и за то, что каждый из выступавших совершил сегодня маленький подвиг, не побоявшись прийти на это закрытое мероприятие и рассказать свою личную историю.

В зале раздались первые одобрительные аплодисменты, а Соня очнулась и добила аудиторию эффектным финалом.

– А с этими листочками мы поступим следующим образом… – она сделала шаг на авансцену, картинно подбросила бумажки с текстом высоко над головой и, пока они плавно летали по залу, стремительно спустилась со сцены и растворилась в темноте зала.

Овация настигла ее уже у выхода, а она пошла бродить по городу, чтобы переварить произошедшее в уединении.