Одним вязким разварившимся июльским полднем мы сидели на веранде, на обветшалой деревянной тахте: я, дедушка Сурик и такса Пуговка. Восковыми слезами свеча растекалась по клеёнчатой скатерти, и в комнате пахло лакрицей, переспелыми грушами и тоской по сказке. На кухне чайник бубнил, как ворчливый старик, и воздух застревал в горле говяжьей костью. Пуговка с беззаботным оживлением гавкала в такт моему насвистыванию, виляя хвостом, и радовалась нашему творческому тандему. Я не особо разделяла её эйфории. События того злополучного дня снова и снова скальпелем вырисовывали на моих висках свои аляповатые узоры, и рот мой мгновенно наполнялся брызгами битого стекла и солью, разъедающей нёбо. И казалось, что я задохнусь, если сейчас же не выкашляю, не выплюну этот едкий ком, сорняками прорастающий в лёгкие. Скрежет, лязг металла, сигналящие машины и суетящиеся пешеходы, вопли и причитания, и ругательства. А дальше — темнота. Плесневелая сырость и серость больничных стен. Постоянные головные боли. Отсутствие уверенности в завтрашнем дне и неотступающая тошнота, скорее экзистенциальная. Заплаканная мама и слипшаяся вермишель, подаваемая на ужин. Судя по обескураженным, искривившимся лицам врачей, ни о каких бальных танцах больше не может быть речи. Мне всего пятнадцать лет, а я уже доверху набита разочарованиями, как старая тряпичная кукла, из швов которой лезет поролон.

Дедушка Сурик задумчиво курил.

  • От этой вони у меня кружится голова. Потуши сигарету. Дурацкая привычка.
  • Срываться на близких — дурацкая привычка, — вздохнул дедушка Сурик.

Пуговка укоризненно заскулила. Я сочла это предательством с её стороны и демонстративно надулась.

Заходящее солнце малиновым повидлом обволакивало сгорбившиеся от жары деревья и крыши полуразрушенных домов. Во дворе скрипели ржавые качели, и розовощёкие дети играли в прятки, споря чья очередь быть водящим. И пускали мыльные пузыри, и рисовали на асфальте разноцветными мелками, и стреляли из водяных пистолетов. И карабкались через забор, обдирая колени до крови, через долю секунды забывая об этом, как свойственно всем людям, одурманенным беспечностью. И смеялись до хрипотцы. Смеялись так раскатисто, что, казалось, сейчас треснут все оконные стёкла. И смех их, металлически-звонкий, царапал и воздух, и сердце. А они даже не подозревали о моём существовании. Это было вдвойне обидно. Раньше и я ловила бабочек и стрекоз, но они рассыпались в моих морщинистых ладонях радиоактивным пеплом. Беспросветно седая, зову посекретничать золотую рыбку, но та не откликается. Зеркальная поверхность мигает, и горемычная рыбка всплывает кверху брюхом. А вода в пруду грифельно-чёрная и дымится, как котёл в аду. И я давлюсь слезами, как дети давятся ненавистной манной кашей за завтраком.

Дедушка Сурик подходит пожелать мне спокойной ночи, оборвав затянувшийся поток воспоминаний.

  • Допоздна не засиживайся и не хандри. Всё будет. Просто надо подождать. Ты встанешь на ноги и сможешь танцевать. И даже летать сможешь. Ты забудешь свою бескрылость и будешь парить над кудрявыми кипарисами. И подружишься с птицами, грациозными и стремительными, как ты сама. И станешь нашёптывать им сокровенные секреты. И те не посмеют их разболтать. Ложись спать. И пусть это тебе приснится.

Похлопал меня по плечу и поднялся к себе. И я поверила, что так и будет. Впервые поверила. С детства мечтала летать, а дружить с птицами и вовсе казалось непозволительной роскошью. Мы бы нашли общий язык, но Пуговку им не заменить.

Жизнь завертелась пёстрой лентой и  меня поволокла за шиворот. В глазах рябило от беспрерывно сменяющихся мозайчатых картинок, шершавый ветер баюкал своим прокуренным голосом, нашёптывая, что он со мной заодно. И горы стояли рука об руку, как отважные богатыри на страже города, немного шаткого после летней засухи. Тревоги растаяли терпким запахом имбиря, и наступила перламутровая зима. И, словно играясь, наполнила меня белым цветом. Замела снегом глаза, чтобы впредь мне виделось лишь светлое. Изморозью и дробленым фарфором засыпала ушную раковину, чтобы я не слышала больше сквернословия, жалоб и клеветы. Метелью оторвала руки, чтобы на их месте проросли ветви сирени, уютно расположившись на которых, сладкоголосые птицы пели бы о любви, взаимной и трепетной. И внутри меня зимним садом расцвело такое счастье, что повсеместно остановились часы. Вдоль аллей бродили красивые люди, танцевали, смеялись и пили на брудершафт. Плели цветочные венки, объедались крыжовником прямо с куста и ни до кого им не было дела. Я встала на ноги. И с каждым шагом движения мои были всё твёрже и отточеннее, а взгляд — всё непринуждённее и смелее. И были танцы и песни, награды и комплименты, цветы и влюблённости, и верные друзья. И были силы и взлёты, и путешествия, и много нерастраченной нежности. Вот только дедушки Сурика не было. И сердце билось так сильно, что оставались огромные синяки.