Последняя пуговица оторвана от старого, абсолютно безвкусного бордового пиджака. Вслед за другими она ныряет в металлическую коробку из-под печенья, ту, что хранит в себе мелочь, которая никогда не понадобится, вроде замков, собачек, маленьких осиротевших игрушек, крючков для занавесок, ну и, конечно, – пуговиц.

Замок с юбки уже змеится внутри, когда коробку накрывают крышкой и отправляют в выдвижной шкафчик, аккуратно забитый прочим барахлом, ждущим того самого смельчака, который однажды взбесившись вышвырнет его.
Ада не в их числе, поэтому она заканчивает с этой работой, кладет маленькие ножницы в механическую машинку и засовывает одежду в уже почти забитые чёрные пакеты для мусора. Наступил их черед отправиться в эту неяркую матрешку: мусор – мусорный пакет – мусорный бак – свалка. Тавтологически скучную матрёшку с плохим запахом.

Обе руки провисают под тяжестью мешков, уже отражающихся в зеркале прихожки. Ада напоследок взглянула в зеркало, подметила, что было бы здорово иметь веснушки, они бы окрасили её тусклое лицо. Она быстренько смыла брызги веснушек в сток и на носочках туфель вернулась к сопровождению пакетов.

За секунду до поворота ключа из квартиры доносится глухой звук. Ада поморщилась, снова глупые птицы безуспешно пытаются влететь внутрь. До чего трагично. В подъезде в очередной раз скрутили лампочки, отчего пакеты сливаются с жухлым пространством и лишь немного подают голос, когда короткие каблуки врезаются в ступенчатость.

На выходе Аде встречается баб Галя, соседка с четвертого этажа. Конечно, она не могла не повстречаться. Некогда прямая, ее спина, потаскавшая на себе немало, сгорбилась под тяжестью работы, страданий и прожитых лет. Старая трость, придерживающая весь этот вес, была незаменимым помощником на пути к концу.

– Адочка! Тыщу лет тебя не видела, все пропадаешь на работе? Молодец, молодец, не перетрудись только! Как мама? Ну хорошо, что хорошо, а то жизнь не из сладких была, пусть хоть на старость лет порадуется, ты молодец, что за ней присматриваешь, не сдала в эти ужасные дома престарелых, у нее же кроме тебя да Верочки никого то и нету. А Верочка-то все в своих, как их там, Швециях еще? Швейцариях? Поназывают одинаково, а нам поди разберись! Нет пока? Жаль, замуж там не выскочила? Ну ничего, красавица же, поди бегают за ней эти швейцарцы толпами! Ха-ха, ладно, замучила я тебя своей болтовней, иди, иди Адочка, пакеты поди тяжелы, кирпичей что ли ты в них наложила? Заходи иногда, чаю попьем, а сейчас молодежь все кофей этот свой пьет, для сердца то плохо, а потом глядишь все молодые больные ходят, жалуются, ну ладно, наворчалась всласть, пойду домой, умаялась! До свиданья, до свиданья, моя хорошая.

Ада вышла в тусклый свет улицы, сзади послышался удаляющийся голос старой женщины, сетующей на лампочки и на то, что кто-то расплескал по подъезду какую-то муть. Девушка проверила свой груз и, убедившись в своих предположениях, надела на один из мешков запасной, который захватила с собой на всякий случай.

Солнце заблудилось в тучах, ветер прогибал деревья, делая попытки побороть гравитацию, но пока лишь удачно уносил вонь от засаленных баков.

В раздумьях девушка незаметно для себя вернулась к подъездной двери, постояла, вглядываясь в угольную темноту, тщетно попыталась просунуть руки глубже в карманы пальто, а голову глубже в шарф, желваки двинулись и Ада тоже.

Она могла проделать этот путь с закрытыми глазами, знала каждую ступеньку, вот эта чуть повыше, надо поднять ногу, эта скользкая, быть осторожней, а тут и вовсе фантомная, нужно как бы переступить через одну. Она достала из почтового ящика неизменное ежемесячное письмо, с закрытыми глазами нащупала замочную скважину и не отрывая руки впустила в нее ключ. Девушка усмехнулась своей мысли о некой схожести этого темного подъезда с жизнью, а потом согласилась с другой мыслью – она никогда не была сильна в философии.

Квартира встретила тишиной со сквозняком. Ада сняла обувь, заметила, что запачкала белые носки и сняла их тоже и замочила в тазу. Босиком, мимо непривычно заправленной кровати, прошла к заначке, вытащила сигареты, бутылку вина и поставила на стол. По привычке прошла на кухню к форточке, но опомнившись вернулась в гостиную, налила вина в бокал из серванта и прикурила.

Некоторое время спустя, Ада уже заканчивала проверять тетради, пепельница была заполнена, а бутылка пуста.

Письмо лежало на краю стола, взгляд постоянно цеплялся за него. Ада знала, что в нем написано – привычные, однотипные фразы, призванные оповестить собой о добром здравии, о том, как скучает, любит, надеется вернуться в скором времени и деланное беспокойство о своих, некогда близких. Будто по трафарету пишет. Кажется, будто акцент иногда проскальзывает в запечатленных словах. Ада схватила конверт, рванула окно и швырнула письмо вниз, зная, что словно бумеранг, оно будет возвращаться каждый месяц. Девушка задержалась у окна, задумчиво смотрела вдаль. Часто заморгав она посмотрела вниз и увидела на узком парапете под окном, видимо, ту самую птицу, что врезалась в стекло. Ветер трепал ее невзрачное оперение.

Анаит Нагдалян